b000002160

только, что в её широком открытом лице не было ничего мелкого, полуск­ рытого, а чувства, добрые и простодушные, выражались сполна. И чист, глубок был голос, мы разувались и ступали по половичкам, устилавшим малинового цвета пол, к дивану с высокой спинкой, уютно, по-кошачьи мурлыкающему, когда на него садились. Тюлевая занавеска на окне, как фильтр, пропускала с улицы только незамутнённое свечение дня, листвен­ ный шатёр, кусок неба. Так нам виделось с диванчика. Тётя Шура привычно хлопотала между резной тёмной горкой и приму­ сом и то и дело поворачивалась к нам. Не помню содержания их беседы - одно ощущение рядом матери, её нежности, прочности бытия. Обычно по утрам я прежде всего расчёсываю тонкие, поредевшие мами­ ны волосы, подвязываю на затылке ленточкой, собираю ей завтрак. Правая рука у мамы плохо слушается, завтрак затягивается, как потом и обед, а ужин бывает не всегда: нередко уже до сна она не ест ничего. На днях за едой, после которой, несмотря на все наши с женой кули­ нарные исхищрения, у неё вскоре начинаются боли, мама спросила: «Пом­ нишь, как мы пришли к тетё Шуре, когда ехали из Сухуми? Мы забыли все продукты и ехали почти без денег. Она нас кормила...» Как-то потом она ещё сказала, что Ия, моя старшая сестра, осталась на вокзале, сторожила вещи. Про то, что мы забыли продукты и Ия осталась на вокзале, я не помнил. «Тётя Шура сказала: какой мальчик! - заметила ещё мама и с трудом улыб­ нулась. - Я тебя всегда одевала во всё самое лучшее», - расширила она тол­ кование тёти Шуриной похвалы. И я, пока жив, буду помнить, что в детстве у меня действительно было всё самое лучшее, а сам я был маменькиным сыночком и оставался им до поры до времени, и вот теперь я - снова он, маменькин сыночек. Она —моя первейшая защита, озоновый слой между мною и небом, перед которым я предстану в свои черёд. Во времена моего детства к поездам дальнего следования на Кубани чистенькие казачки приносили жареных цыплят, ещё теплых, в золотистой кожице. 11 ф е в р а л я 1 9 9 6 г о д а . Едва принявшись за эти записки, я вы­ нужден был на месяц оставить их: две скромно оплачиваемые работы, зато обе на дому —одну из них получаю в Москве, куда езжу раз в месяц, не­ скончаемые домашние дела при занятости жены на преподавательской ра­ боте с утра до вечера не позволяли вернуться к дорогим снам, во что 'время превращает безоблачное прошлое. И, конечно, заооты о маме, жгучее бес­ покойство за неё. Уже пять часов, она поела чуть-чуть утром. Спала. Сей­ час рассказала свежий сон: благословенная наша «Гоголя» (улица рядом с городским центром, где мы жили когда-то в полном, немыслимом счастье), 265