b000002160

Она вынула из-за пазухи ключ, открыла замок на плетёной крышке «дома» и извлекла серенькие тапочки. - Тебе, тебе, милая. У меня ноги пухнут, малы будут. А ты не успела попухнуть-то. Да и кто меня, бродяжку эту - как её? - бомжиху, обряжать станет? А у тебя тут соседки. Я тебе вот здесь, в ножках, и положу. Ну чего, отходишь, милая? Давай, я тебя за ручку подержу. Вот так. Ледок потёк. В ледоход-то мы, бывало, на крышах грелись в девках-то... Последние слёзы моментально сошли с Шуриных глаз. Она словно толь­ ко и ждала добрых, ласковых слов о своей жизни. Теперь они были про­ изнесены. Она потянулась в смертной истоме и, не успев скрестить руки, замерла. - Царствие Небесное... «Глаша с домом» перекрестилась, перекрестила новопреставленную, сложила ей на груди руки, провела двумя пальцами по её мокрым векам. Засиневшие было Шурины глаза закрылись. «Глаша с домом» извлекла из- за пазухи завязанный платочек с мелочью, отобрала два пятака и положила на глаза усопшей. Вовка в углу сидел верхом на табурете и покачивался. - Вовка, - сказала «Глаша с домом», - матери тут делать нечего. Пусть в церкви ночь полежит. - Нечего! Знаю я, как там. Санитарку не дозовёшься. А ей - уход, пос­ тельный режим... - забормотал Вовка, силясь удержаться на табурете, но повалился ничком. - У-у, анафема, уже нажрался! - проворчала «Глаша с домом». Кряхтя, погрузила «дом» себе на спину и, держась за перекинутый через плечо ре­ мешок, побрела к распахнутой двери. Соседки прислушались к совету «Глаши с домом». Вовка храпел на полу, и они беспрепятственно вошли в квартиру. Ахая и крестясь, обмыли Шуру и одни, без мужиков, перенесли её в церковь. Отец Серафим почтительно принял усопшую, указал ей место. Днём подоспел гроб. Шуру убрали цветами - жёлтыми нарциссами. Цве­ тов было много, они лежали кучками. Казалось, цыплята забрались в гроб и уснули подле хозяйки. Потом всю ночь над Шурой читал псалмы дьячок. Она лежала совер­ шенно успокоенная во вновь открытой церкви Воскресения, почти напро­ тив дома. Всего неделю назад она простояла здесь другую, сладкую и чего- то обещающую напоследок ночь. И светла стала душа её. А потом, когда умолк хор певчих и она сама перестала петь и ступила на паперть, тонкими серебристо-звенящими иголочками пронизали заколыхавшийся воздух ра­ достные утренние птахи. А в эту, последнюю, ночь в храме уже умершей Шуры на такси подъехал к дому средний сын, Женька. И почти до утра улица оглашалась рыком и рёвом гоняющихся друг за другом с кольями братьев. 187