b000002160

Эти слова главы судебных органов адвокату, конечно, могли огорошить последнего, и смысл их я понял некоторое время спустя. Оставив меня удивляться и дальше, он подошёл к пареньку в толстовке, менявшему граммофонные пластинки, что-то сказал, сунул в руку, и че­ рез минуту-другую полились нежные щемящие душу звуки. Мои родители так любили Мусоргского и Кольцова, а здесь музыка и поэзия сплелись не­ разрывно: «По-над Доном сад цветёт...» Слёзы второй раз за многие годы закипели в моих глазах, а глаза Гроздева оставались сухими, яркими, как безоблачное небо в августе. ...Утром я проснулся точно в срок в своей холостяцкой постели. Мысли мои рассыпались, как горох, однако с памятью всё было в порядке. Я встал. Половицы стареющего дома в Протасьевском переулке, где родился и где продолжала удерживать меня судьба, тихонько поскрипывали под ногами. На кухне на столике перед окном в заросший дичающий сад лежал га­ зетный свёрток с расплывшимся по фотографии масляным пятном. Я при­ гляделся и по пышной шевелюре только сейчас узнал Льва Давыдовича. Газета, куда мне завернули в кондитерской халву, оказалась старой. К тому времени Троцкого «за подпольную антисоветскую деятельность» уже спро­ вадили за границу. Я сколько угодно мог ходить с этим свёртком по городу, сидеть в чайной хоть до утра - мне ничего не грозило, однако голова толь­ ко теперь сразу и нестерпимо заболела, а в груди, в самом опасном месте, шевельнулась гиря. Я переступил с ноги на ногу, как бы смещая её прочь в сторону. Смещение центра тяжести от сердца, а ещё лучше вообще от собственной персоны, для чего и не требовалось никакого внешнего дви­ жения, облегчало, как я усвоил, любую боль - и душевную, и физическую. И действительно, она отступила, а белый матовый стаканчик из тонкого фарфора, отлитый по случаю 300-летия царствования Дома Романовых, выступил встречь моей протянутой руке из тёмного угла буфета. Два царя, Михаил Алексеевич и Николай Александрович, выгравированные с такой любовью, что порой выше мастерства, смотрели со стаканчика с неземной устремлённостью в неведомую нам даль. Чем быстрее меняется наш шаткий мир, тем больше тверди прибавляет­ ся вечности. Я уже мог мыслить, значит, жить. Попив из «императорского» стаканчика брусничного настоя, надел луч­ шую, из трёх своих, сорочку и вскоре при «полном параде» бодрым шагом направился к себе в коллегию, чтобы, появившись там пораньше, спокойно, в одиночестве, просмотреть в очередной раз «Дело Белозёровой» на пред­ мет изъянов в доказательной базе. Я не желал признавать бесполезность моих потуг, и умный урок Гроздева не шёл мне впрок. , Я ещё не дошёл до рядов, как на противоположной стороне увидел шест­ вие, повергнувшее меня в смятение. В окружении конвоиров с винтовками, посверкивавшими штыками, двигалась бесформенная масса этапников. Все они клонились грудью вперёд, чем живо напоминали репинских «Бурлаков 157