b000002160

росчерки прямо перед собой, а на себе не ощущал, словно был весь покрыт слюдой. Только войдя в централ, заметил, как мокра моя одежда. А кожа горела и испаряла проникшую сквозь ткань влагу. Это я сейчас припоминаю, а тогда был поглощён мыслями из другого, не личного ряда. В централе властвовала образцовая, то есть почти мёртвая, тишина. По железной лестнице я поднялся на третий этаж, повернул направо. Старый, служивший ещё с царских времён, тюремщик с нездоровым, коричневым и пористым, как пемза, лицом, по моей просьбе, открыл нужную дверь. Пос­ ле тишины петли её пропели по-петушиному резко, и я ступил в довольно просторную камеру. Однако света в ней всё же недоставало, к тому же он словно не желал растекаться, косо, подобно стропилу, стоял под оконным проёмом. В этой самой камере некогда коротал тюремные дни Михаил Ва­ сильевич Фрунзе. Здесь я, как и полагается, на ногах встретил сопровождённого конвои­ ром своего подзащитного, и мы остались с глазу на глаз. Я не выдержал, отвёл взгляд и отстранённым, каким-то не своим голосом сообщил отцу Владимиру о безрезультатности своих хлопот. Наступила поразительная, глаже коридорной, тишина, потом последовал шёпот, за ним - всхлип. Нет, этого просто быть не могло. Не веря ушам своим, я снова, открыто, глянул на него и теперь не сразу поверил глазам своим. Не берусь утверждать, что священник рвал на себе волосы, скорее, он тащил их обеими руками в раз­ ные стороны. Картина была удручающая, тем более, что он был могучего сложения, русский богатырь, эдакий боярин-монах Ослябя. Я не посмел нарушить, как стали говорить позднее, субординацию - ус­ покаивать того, кто по сану был связующим звеном между мною, земным человеком, и небом. Подвинул к себе чернильницу-непроливашку и ручкой с пером-скелетом, произнося вслух плывущие из-под «скелетика» слова, написал ходатайство о помиловании. На следующее утро я выехал поездом в Москву. Ответ из канцелярии Верховного Совета оказался в моих руках только через три месяца. Высшая мера была заменена на десять лет лишения сво­ боды. Срок, конечно, большой, но и он не идёт в сравнение со смертью. В мирском понимании самая разнесчастная жизнь милее её. Недаром с окон­ чанием гражданской войны резко сократилось количество самоубийств. За те годы я вообще не могу припомнить ни одного случая в нашем городе. Они начнутся, когда народ, ошарашенный братоубийственной бойней, при­ дёт наконец в себя и многие вернутся к привычке думать, но забудут Бога. Опять, но исподволь, скрыто пойдёт расслоение общества, чего советская власть официально не признает никогда и поступит мудро, как станет по­ нятно всем десятилетия спустя, после её крушения. Различия в рельефе общества, к концу восьмидесятых годов поистёртые и видимые только «во­ оружённым» глазом, с новой сменой власти достигнут размеров, немысли­ 145