b000002160

устоев и в старости. Ломки старят человека быстрее прожитых лет, высу­ шивают души даже молодых людей, хотя такой процесс у них называют возмужанием, закалкой в горниле огня. Не от недоумения ли да для отвода глаз говорится это? Всё, что перестало быть, оборвалось, переводит век­ тор времени в направлении старости, как бы красиво оно ни называлось. А что уж говорить, когда ломаются сами основы государства, всего мироуст­ ройства?! «Господи, открой мне волю твою», - шепчу я молитву Оптинских старцев. «...Для меня и окружающих», - добавляет восприявший мой шёпот Сашенька. В его глазах полное душевное понимание. У него вообще удиви­ тельные глаза. Бархатисто-карие миндалевидные, они вводили в смущение, а то и в трепет, гимназисток. Но сам Саша в любовном чувстве был затор­ можен, не хотел или не успевал оказать барышням должного внимания. - Смотри! - вдруг вскрикивает он. - Кто это?! Гляжу: летит по полю всадник. У нас тут встречаются дезертиры, нет-нет да и напомнят о себе банды зелёных. Всадник весь в белом - и папаха, и бур­ ка, и конь под ним тоже белый. «И что это?!» - вскрикиваю про себя я: двумя крылами летит за ним, скорее, накатывается упругими потоками конница. В их мощном движении чувствуется слаженность, воинская выучка - не чета нашей. Сашенька лязгает затвором и пытается целиться. Он выполняет нашу общую присягу, и я ему не препятствую. Сашенька - дворянин по отцовской линии, по есть полукровка в социальном плане, в национальном теперь полу­ кровок нет, как, кажется, и самих национальностей. Большевики стирают все различия железным поскребком. Сашенька палит (по своим?!) раз, второй, от конницы отделяется кучка и гонит напрямик к нам. Первые пули, как шмели, жужжат над нашими головами. Сашенька пе­ резаряжает свою «старушку». В его движениях сомнамбулическая маши­ нальность, но лицо охвачено румянцем. На нём резче выделяется белёсый пушок на щеках. Сашенька моложе меня на полгода и бреет пока только подбородок. Я будто вижу, как кровь окрашивает эти атласные щёки, ведь на нас катятся мастера своего дела, и винтовки у них ладные, не то что у нас. Что я скажу тогда его отцу? - Пригнись! - кричу я и неожиданно для себя вскакиваю из трав, делаю несколько шагов вперёд и скрещиваю руки на груди, в правой у меня без­ молвствующая винтовка. Они с лёта понимают, что означает мой жест: за спиной у меня кладби­ ще; и остерегаются рассыпать свинец над могилами, сдерживают коней и поворачивают к своим. Караульная рота приняла как сигнальные Сашенькины выстрелы. Бойцы её палят с левой от нас стороны. Мы, кто бы мог когда представить, бежимпо кладбищу по направлению выстрелов, уже на ходу определяем, что торопим­ ся к станции, где принимает круговую оборону наша караульная рота. Мы присоединяемся к ней, залегаем. И тут звонко, во весь голос, ударя­ ют церковные колокола. Сомнения нет, кого они подбадривают, кому сулят 133