b000002158

у белокурого и нервно, впиваясь зубами, - у круглолицего. Он нащипал мне ногу до жжения, когда я снял их обоих на пол и в простыне поднял жену. - Мамку мыть потащили! - заорали они на пару. - Мамку мыть. Я хочу. И я буду. Я - голову! Я - титьки! Последнее слово резануло мне слух, ибо я слышал его от трехлетки да еще сына. Никак, Бахметьевна не стеснялась без меня в выражениях, тем короче будет ее внештатная служба, - решил я и ринулся со своей легкой ношей в ванную. Воду я успел пустить и, держа одной рукой жену, запер за собой дверь. Что тут поднялось! Спиногрызы лупили ногами, царапались и выли в два голоса. Она любила, когда я ее мыл. Стоило мне освободить ее от простыни и опустить в воду, как лицо ее разгладилось и из глаз даже ушла муть. Волосы я ей забрал под колпак из целлофановой пленки. Огромная из-за сгребенного мной снопа волос голова в целлофане и совершенно истон­ чившееся, казалось, полупрозрачное ее тело производили сильное жа­ лостное впечатление. У меня першило в носу, но привычно и быстро я уж е обмывал ее. Грудь, до болезни едва не касавшаяся подбородка, была почти пуста. Только крохотные сморщенные мячики перекатывались под кожей. Я опускал руки ниже, вымывая с нее пот, нечистоту. Чтобы не забрызгаться, я сам разделся до плавок (порою одной ногой, которая еще шевелилась, она поднимала в ванной мыльную бурю). Она вперилась взглядом в мою грудь, волосатую , полуседую грудь заматеревшего мужи­ ка. Сначала я не понял и вслед за ней оглядел себя, между тем водя губкой по ее тощим серым бедрам. Но, загоревшиесяисподволь, из глу­ бины, глаза ее вдруг сказали мне все. Она потянулась ко мне беспомощ­ но и жадно. Я тут же оставил в покое ее бедра и опустил измученное тело в побелевшую от мыла воду. Слезы брызнули из ее глаз - разом, обильно, как у ребенка. Ты хочешь, чтобы я умерла, - вполне отчетливо, испугав меня, сказала она. - Ты хочешь... Я промолчал, потрясенный, давно не слышав от нее членораздельной речи, а она неистово, с дико искаженным лицом повторяла: - Чтоб умерла. Ты хочешь, хочешь!.. Неимоверное чувство стыда охватило меня. Она, почти безумная вер­ но подметила посещавшую меня порой слабость, после которой я готов был пристрелить самого себя и в некоторой боязни и трепете обращался лицом к маленькой иконке за стеклом книжного шкафа, моля прощения у Иисуса, которого не вспоминал даже в миг смертельной опасности. Муки совести - хочу называть это чувство по старинке - ныне перевешивали во мне страх смерти, тем паче при такой взбесившейся, перевернутой жизни.