b000002158

ничтожными. Конечно, никаких официальных документов не последовало, но лучше бы им появиться в уже привычном духе самоуверенного нигилизма. Это сразу же поставило бы “ серо-буро-м алиновы х” в см ехотворное положение. Да где там, а все, что ни делалось, ни говорилось ныне, верте­ лось вокруг одного понятия, совершенно чуждого нам, и это понятие заключалось в одном слове - “ прибыль” . На наших глазах произошло изощренное внедрение принарядившейся в “ рыночные” одежды новой идеологии. Прежняя состарилась, хотя и не утратила зоркости еще полы­ хающих глаз. Попадая прежде в ее жгучие лучи, отец опалялся, но все же продолжал парить. А прибыль, тут же набравшаяся сил и смекалки хищ­ ника, показала мертвую хватку. После оглушительной тишины я будто услышал хруст отцовского позвоночника. Что бы там ни говорили, его характер было глубоко враждебен этому новому идолу. Да, он сломался единственно перед ним. Втайне от себя, подсознательно, он, конечно, чув­ ствовал, что мог бы обойти, объегорить ее, принести ей жертву в виде такой же, как сама она, прибыли. По-моему, на худой конец, он даже пожелал бы, как говорится у них, “ отброситься” ей, но, наверное, у него не хватило сил из-за растерянности, душевного упадка или того неулови­ мого, редчайшего, подобного тонкому и своеобразному аромату и называ­ емого в его деле даром. Таким даром, чтоб объегорить Прибыль, он не располагал. В моих глазах он быстро уменьшался, сжимался, через какое-то вре­ мя я мог бы уж е посадить его на холодное стекло письменного стола и разочарованно, хотя и жадно, рассматривать. Только бы не видеть, как такой большой, казалось, полный сил дорогой мне человек корчится, тре­ пыхается в зубах безобразной и чужой Прибыли. Я простил бы ему прорвавшийся грех, выраженный в дурманящих играх с “Ройалом” . Загвоздка заключалась в том, что он, во-первых, ради спасения своего дела и нас с мамой уж е хотел бы работать на Прибыль - честно, высоконравственно, что было, по-моему, даже не смешно, а горь­ ко, а во-вторых, желая теперь сделки, все равно не мог пойти на нее. Он уехал. Я еще любил его (и буду любить всегда), но простился с ним холодно, как будто он и не отъезжал вовсе на поспешно поданном, пусть незримом, катафалке. Ах, если бы он окрестил меня вовремя. Но, по-видимому, он не был истинно верующим, возможно, тут крылся еще один его грех, и он не спешил (но, конечно, не боялся) окрестить меня. А когда в церквах стало тесно, а я подрос и вошел со светской точки зрения в опасный возраст, постеснялся из-за этой самой тесноты и боязни оказаться в потоке. Храб­ рости у него всегда хватало, чтобы только вырваться из потока. В отличие от отца, я не потерял воли к жизни и при всей видимой бесполезности сопротивления не мог отказаться от того, что он передал