b000002145

в замороженном окне. Пахнет телёнком, и сам он в углу за кроватью, чмокая, сосёт край моего одеяла. Вспоминаю, что я в соседней избе, куда определили меня на ночлег, и тороплюсь встать, пока никого нет. Упругая бодрость, лёгкость чувствуется во всём теле после глу­ бокого долгого сна. Выхожу на крыльцо. Ясный ветреный день на грани февраля и марта уже сияет густой весенней синевой. Всё в нём чисто и чёт­ ко, как на гравюре, - заиндевелые ветви косматой берёзы, вороны у дымящейся проруби на пруду, заборы, антенны над крышами, зуб­ цы хвойного леса по горизонту. На крыльце, в затишке, чувствует­ ся, как солнце, совсем по-весеннему пригревает щёку, и на карнизе матовая с ночного мороза сосулька уже сверкает на самом кончике алмазной каплей. К избе напротив прислонена кумачовая крышка гроба с венком из бумажных цветов; траурно темнеют на чистом снегу еловые лапы. У избы стоят, закутанные в платки ребятишки, в жуткой зачарован­ ности смотрят на гробовую крышку, а по тропинкам в глубоком сне­ гу идут, идут чёрные согбенные фигурки стариков и старух, сверс- тников покойного. - Вот денёк-то дал Бог Алексею Ефимычу на прощанье, - говорит, останавливаясь возле меня, старик с завязанными красным платком ушами и долго вытирает слезящиеся от нестерпимого блеска снегов и солнца глаза. Ятоже иду взглянуть в последний раз на Алексея Ефимовича. Снег ядрёно хрупает под ногами, ветер колюче, сухо обжигает лицо. Оби­ ваю голиком валенки и вхожу в переднюю. Здесь черно от траурных платков. Старик, вошедший со мной, снимает шапку, крестится в угол на холодильник и плечиком, плечиком пробивается в горни­ цу. Вдова и кока в головах у покойного, при появлении новых лю­ дей начинают голосить с причитом. Вижу иззелена-жёлтый блестя- щий лоб, длинные, как у всех покойников, веки, серую щёточку усов. И сколько не мёртвого, а какого-то торжественного, строгого покоя в выражении его лица, в наклоне подбородка к высокой, застывшей на вдохе груди! Говорили, что умер он тихо, благостно, - иного слова не подберёшь,