b000002145

глубокие глазницы, белобрысую прядку из-под шапки. - Пробьёшь сегодня до деревни? - Пробью. На час работы осталось. Родственник будешь Алексею Ефимычу? - Нет. Знакомый. - Унего много знакомых. Ходовой был старик. Завтра посмотришь - со всех деревень соберутся. Любили его у нас. «Про Алексея Ефимыча худого слова не скажешь», - вспомина­ ется мне. - Садись, - кивает тракторист на свою машину. - Вдвоём время скорей побежит. Лезем в кабину, в масляный запах машины, и меня долго валяет и дёргает, пока наконец снежный навал перед ножом не раздаётся над­ вое, и трактор вылезает на торную деревенскую дорогу. Идём в избу. Там уже накрыт стол к ужину, и кока во главе стола медленно, округло и плавно раздаёт из-под самовара чашки с дымя­ щимся чаем. Вуглу, у стола и вроде бы как-то вдалеке от него сидит вдова; невидимая тяжесть круто согнула ей плечи, и она не подни- мает взгляда от колен, на которых лежат её тёмные жилистые руки с искривлёнными на верхнем суставе пальцами. Трактористу наливают полный, по самый край, стакан водки. Он кидает на пол у порога свою промасленную до глянца тужурку, шапку, скрутившийся в верёвку шарф и, наколов на вилку большой груздь, пьёт. И сразу глаза у него становятся белые и пустые. Он сам понимает, что охмелел, смущённо посмеивается, трясёт головой, бормочет: - Ничего. Это с устатку, с холоду... Мне только машину поставить... Я провожаю его до трактора. Он, видимо, сразу трезвеет, как толь­ ко берётся за рычаги, трогает плавно, без рывка, и уверенно держит­ ся дороги. Я долго смотрю ему вслед. Ах, как длинна ещё впереди ночь! Ещё только её начало, вось­ мой час, и время, которое надо прожить до утра, ощущается как тяжесть. Утром я просыпаюсь поздно. Апельсиновый свет солнца горит