b000002145

нужен ему, чтобы, избавясь от инерции повседневности, заглянуть в себя, как нужно, наконец, осмотреться путнику, который долго шел и которому долго еще идти. Теперь он был лишен и этого. Впервый же день генерал спросил: - Ты, Андрюшевич, где спишь? В кабинете? Я с тобой лягу, поболтаем. С тех пор каждую ночь, сидя в трусах на диване, поглаживая жир­ ную грудь, он много говорил о прошлой войне, о полузабытых лю- дях, о речках, высотах, населенных пунктах. Его речь, состоявшая из вялых восклицаний: «А под Ельней!», «А под Смоленском!», «А под Брестом!», была невыносимо однообразной - менялись только гео- графические названия, и, с тоской вслушиваясь в нее, Андрей Поли­ карпович думал: «Боже, неужели эта пытка продлится еще хоть одну ночь?» Его раздражала и книга, дочитанная Пуховым в несколько приемов до шестой страницы, и то, что гость надевал его домашние туфли, со- рил табачным пеплом на письменном столе, пил много водки, но боль­ ше всего ему была ненавистна своя подлая, отравленная унизитель- ным притворством жизнь, которая началась с приездом генерала... Однажды Андрей Поликарпович вошел в комнату жены и увидел, что Нина плачет, спрятав лицо в оконную портьеру. Он встревожил­ ся, сжал ладонями ее горячие щеки. - Я не могу больше, - говорила Нина, глядя на него снизу страдаю- щим взглядом. - Она изводит меня... Втом, что я молода, а ты значи­ тельно старше меня, она видит расчет и говорит со мной тоном еди­ номышленницы. Это так оскорбительно! Ведь я люблю тебя... Люблю эти седые виски, эти сухие руки, эти умные, усталые глаза... Она поднялась и, плача, стала целовать его руки, глаза, виски, слов­ но боясь, что и он вдруг не поверит ей. - Черт знает что, - пробормотал Андрей Поликарпович. - Успо­ койся... Не вечно же они будут здесь. А я, поверь, ничего не поделаю с собой. Презирай меня, назови размазней, тряпкой, но не могу я ска­ зать Пухову, чтобы он уехал, не могу! - А зачем емууезжать? - Нина отстранила головумужа и присталь­ но посмотрела в его глаза блестящим от слез взглядом. - Какой же ты,