b000002145

и оловянные пугачи; по пути заходили в церковь: там, ускользнув от тетки, он бродил среди молящихся, заглядывал в их сосредоточенные лица, соображая: «Бога боятся», - и сам мало-помалу начинал побаи­ ваться строгих господних глаз, смотревших с большой иконы прямо на него, в какой бы угол церкви он ни уходил от них; тогда он опус­ кался возле тетки на колени и начинал истово вышептывать: «Птич­ ка божия не знает ни заботы, ни труда...» - Ах, как хорошо ты: рассказываешь, - говорила она- Я все вижу, чувствую, понимаю. Захватив учебники, они уходили к реке. Дни были знойны и сухи; пески слюдянисто блестели; над волнистой рябью млел и струился воздух. Велико было искушение уснуть вблизи воды, слушая ее дре- мотный плеск, и, борясь с этим искушением, они вывешивали на па- лочке, воткнутой в песок, объявление: «Товарищ, не пройди мимо! Разбуди!» А вечера стояли густые от тяжелой фиолетовой мглы, поднимав­ шейся над садом. Остывая, ухала на доме железная крыша. Однажды в такой вечер она пела ему романс «На холмах Грузии», и он, прислонившись к стволу старой дуплистой китайки, откинув голову, слушая, а потом сказал: - Если бы к человеческой душе можно было поставить музыкаль- ный эпиграф, то для себя я выбрал бы этот романс... «Печаль моя светла, печаль моя полна тобою...» Ах, как прекрасно! Он был задумчив и ласков в тот вечер, нешутил, как обычно, а когда поздно ночью они ложились спать, долго стоял у окна и курил. - Что с тобой? - спросила она. - Не знаю, - сказал он. - В мире поселилась какая-то тревога. И когда я вот так открываю окно и вижу темные кусты и лупный свет, смягченный легким туманом, то мне кажется, что все это скоро по- летит к черту. От станции до кладбища километра два пешего пути. Дорожки в свежем снегу еще не протоптаны, и она идет целиной, часто останав­ ливаясь и отдыхая- На кладбище - длинные тонкие сосны, кустарниковый подлесок, густой, задичалый.