b000002145

заснеженные московские улицы, снег на деревьях, снег на крышах, снег на воротниках прохожих. Он любил снег, находя в нем множество оттенков, и говорил, что беден тот, кто видит снег только белым, небо голубым, а траву зеле­ ной. Однажды она ненароком подглядела, как он, присев на корточки, гладил ладонью снег, точно мягкую шкуру большого зверя. Стояла серенькая зима с медленными снегопадами, с пушистыми шапками на столбах и тумбах, с вороньей и галочьей суетней в ста- рых липах. По утрам долго держались сумерки. В арбатских переул- ках они были совершенно особенные - спокойные, туманные, под­ крашенные блеклой желтизной фонарей и, по его уверениям, отлича­ лись от сумерек всех других районов Москвы. Они пахли нетронутым снегом, их не оглашали резкие звуки большого города, в их туманной мгле старомодная дама каждое утро прогуливала любимую собачку, и вид домов с облупившимися фасадами вызывал смутное ощущение прошлого века. Временами начинало казаться, что из-за угла вот-вот вывернется извозчик или быстрой походкой, в башлыке и валенках, пробежит, насупив брови, Лев Толстой. Поддавшись этой иллюзии, они медленно шли по Малому Влась- евскому, по Сивцеву Вражку, по Калошину и выходили на Арбат. Она привыкла видеть мир его глазами. - Посмотри на эту ворону, - говорил он. - Ну прямо грач в сером отлете. - Да, очень здорово! - восхищенно соглашалась она. Про троллейбус с его свисающими веревками он говорил, что тот похож на Чехова в пенсне. С ним мир казался шире, увлекательней и беззаботней. Он был разнообразно, но, пожалуй, как-то дилетантски талантлив: немножко пел, немножко рисовал, немножко писал стихи. И все это легко, непринужденно, безалаберно и щедро. Кем бы он стал? «Нелепо и, в сущности, страшно, что человек не успел никем стать», - думает она. Ей хочется уснуть и отделаться от этой мысли, но сна нет, и тогда она берет у стюардессы журнал. В нем рассказывается о пребывании вМоскве общественного деятеля Индии, который в этом самолете возвращается теперь из Сибири. Он приходил в антракте