b000002145

словами чертовщины. Стоило Никону выйти в степь и вдохнуть её простор, как его уже подмывало закинуть сапожки через плечо и пус­ титься встречь ветра по мягкой пыли суглинных дорог, не помыслив даже о «подъёмных», которыми так хвастался Колька. Но объяснить всё это Кольке у Никона не хватало слов. Он толь­ ко сердился, взмахивал сухими руками и кричал в ответ на его де- рзкие речи: - Эва! Был я годов двадцать назад в лесе-то. Подумаешь, диво! И небо-то совсем не видать. Как только люди там живут, мне удивитель­ но! А здесь-то... Боже ты мой! Шагнул за порог - и смотри во все сто­ роны... Вот и выходит, что Колгата ты после этого, и больше ничего. Колгатишь, колгатишь - всё попусту, всё кобелю под хвост. - Брось, дед, - не унимался Колька. - Куда смотреть-то? - Как это - куда? Встепь. - Да на что? Она ж пустая. - Пустая?! - ахал Никон. - Вдуше у тебя, знать, пусто, милок, как в том барабане! Ступай от меня куда подальше! Пошёл, пошёл в горницу! На Колькиного приятеля ГенкуЗалихватова он сердился по другой, особой причине, но обходился с ним молчком, так что самому Генке, пожалуй, было и невдомёк, почему это старый хрыч Никон надулся на него, как мышь на крупу. Не догадалась и Марька, зачем однажды в ту редкую минуту, ког­ да дед покидал печную обитель, он присел к ней на кровать и, потро- гав за плечо, сказал: - Нут-ка, хватит спать-то. Тыпоговори со мной... Вот не сплюя, ноги у меня стынут, маятно это - не спать-то... Ты поговори со мной. - Ну, чего ты, дед? - спросила Марька, с неохотой размыкая сон­ ные веки. А он смотрел на её грудь, мерно приподнимавшую тяжёлое одея- ло, на сильную шею, на широкие строгие чёрные брови, на смуглый и упрямый рот и думал о том, что она давно уже не та козлоногая, любопытная ко всему Марька, которой был нужен родительский укорот, а сама себе хозяйка и что совсем ей теперь ни к чему докуч­ ливые дедовы наставления.