b000002145

- Всяко, всяко играли, - сказал Матвей, кончив песню. - Нами свету-то повидано - ох, много... Техуже и нет давно, я один остался... Слова его перешли в невнятное бормотанье: он опустил голову и, казалось, опять погрузился в свою печаль, забыв обо мне, но через минуту очнулся: - На рожки у нас шло дерево разное - и береза, и липа, а покой­ ный Кондратьев, Николай Василич, умел работать их из можжевела... Дерево это прочное, тугое - звук в нём не вязнет, исходит чистым, неизмятым... Сам-то Николай Василич ох как ловко играл. Другой покраснеет, надуется, а этот свободно, легко выводит, точно сво- им голосом поёт. Да и голос у него редкостный... Теперь везде - гар­ монь, а раньше-то на свадьбах, и на гулянках, и на похоронах - всё мы... Да. Умелыми-то рожечниками одна деревня перед другой хвас­ талась. Не всякий тебе сыграет. Тут, кроме умения полагается силу в груди иметь, а на губе нужно мужур набить, мозоль эдакую, а то губа к рожку прикипает - с кровью рвёшь... Про старину-то вы раз­ ве знаете!.. Под носом у вас взошло, а в голове-то и не посеяно... Вот я расскажу тебе, расскажу... Я долго ещё слышал это невнятное бормотанье, но постепенно речь его прояснилась, и он заговорил словами вескими, запоминаю­ щимися, точно брал каждое из них в щепоть и споро вкладывал его слушателю в ухо. Чувствуя себя бессильным передать живой колорит этой речи, че­ рез которую впервые столь осязательно удалось мне прикоснуться к прошлому, я расскажу о нём так, как оно представлялось мне в рас- сказе Матвея. Впрежние времена по берегам Клязьмы шумели вековые дубовые рощи, сосновые боры. Но крестьяне и пришлые барышники валили лес без разбору, оттеснили его от деревень, и легла тут пашня, в клочья изодранная чересполосицей, истощённая и высосанная трёхполкой. От тех далёких времён осталось лишь несколько корявых сосен, которые не шумели под ветром, а как-то особенно звенели, словно между ними были натянуты невидимые струны. Были эти сосны ещё молодой порослью, когда вернулся вМишнево