b000002145

Ж и з н ь с а м а п о с е б е - Жалуются люди, что от ваших песен тоскливо им, - сказал я. - Кто это? - А вот хотя бы Тряпкин. И я рассказал ему о том, какое впечатление производит его игра на запойного Фёдора Тряпкина. Ядумая, это заставит его задуматься, может быть, даже обидит, но он только тихо засмеялся, говоря: - Вольно ему напиваться, а только я не нанятый его веселить. Федь- киным словам, если хочешь знать, грош цена. Вколхозе хлеб ещё не весь обмолочен, а он, чай, с тобой на охоту шляется. Эта мерка в оценке человека была неожиданной для меня. «Что это - наносное, чужое, случайное, как слово «пережиток» в речи Фёдора, или продуманное, искреннее и своё?» - подумал я, а он в это время неторопливо продолжал: - Душа, говорю. Против неё не сыграешь. Нет такого человека, что­ бы всюжизнь весёлый, а уж я и подавно. Сидишь, сидишь в тёмке, да и обнимет тоска. Кабы не видать мне свету, может быть, легче жилось. А то помню ведь! У меня это тоже вроде запоя. Налетит вот эдак на душу, она и стонет, жалуется. Говорят: береги пуще глаза, оно и вер- но. Хуже нет слепоты! - А отчего слепота? - поинтересовался я. - Трахома, - коротко ответил он. Я нарочно стал раскуривать папиросу, чтобы лучше разглядеть Матвея. Оранжевый свет спички, отражаясь в неподвижных, стек- лянных глазах слепого, ненадолго выхватил из темноты его лицо, в крупных чертах которого залегли глубокие тени, но я всё же успел рассмотреть его. Это было корявое от старости лицо, вырубленное грубо и небрежно, как заготовка, с выражением настороженности и какого-то напряжённого выжидания. - Вот тыпришёл, - продолжал Матвей, - вижу, человек интересуется, мне как-то сразу полегчало. Душа отогрелась. Теперь и весёлую сыграю. Он поднял с колен рожок. Я со страхом ждал, что в весёлой песне у него прорвётся тот же мотив тоскливой жалобы, но - нет! Он играл долго, упоённо, словно рассказывая близкую сердцу, удалую разбой­ ную быль, и не было в ней ни слова печали и уныния...