b000002145

Задами, меж амбаров и сараев, я пошёл на звук рожка. Было уже совсем темно, и я едва разглядел за садовым плетнём, обросшим по­ лынью, татарником и чертополохом, Матвея, сидевшего на лавочке спиной к врытому в землю столбу. Рожок надрывался, плакал, повторял всё ту же жалобу, всё тот же вопрос или упрёк кому-то: Доля, моя доля, где ж ты? Быть может, эта тоскливая песня была в слишком резком контрас- те с умиротворением и тихой грустью, навеянными осенней охотой, но только мне показалось, что её поёт убогий духом, озлобленный человек, не сумевший превозмочь своё, пусть огромное горе, понять доступную всем радость бытия и теперь в эгоистическом порыве мстящий людям, не зная сам за что. Я отступил от плетня, чтобы уйти, но слепой, вдруг оборвав игру, спросил спокойно и внятно: - Кто тут? - Охотник из города, - ответил я. - Ночлега ищешь, что ли? - Нет, я у Тряпкина ночую. - У которого Тряпкина, у Фёдора? - Да. - А тут пошто ходишь? Я не ответил, он тоже молчал. Было слышно, как, шурша и посту­ кивая о сучья, падали с яблонь сухие листья. Матвей, одетый в белое, виделся мне бесформенно-мутной тенью. Меня поразил его голое, спокойный, доброжелательный. Ни тоски, звучавшей в песне рожка, ни озлобленности, о которой я только что мельком подумал, не послышалось мне в нём. Молчание прервал Матвей. - Иди сюда, я тебе весёлую сыграю, - сказал он. - А вы и весёлую играете? - спросил я. Теперь не ответил он. Я перелез через шаткий плетень и сел на ла­ вочку рядом с ним. - Играете, значит, и весёлую? - опять спросил я. - А это как душа скажет, - усмехнулся он. - Я против души не играю.