b000002145

крохотное, что почти не было видно даже за ее узкой спиной. Если бы в эту минуту тучные стога стали бы расступаться перед ней, а сквозящие солнцем дубы склонили свои вершины, я, пожалуй, не увидел бы в этом чуда. ДЯДЯ ЛЕНЯ Стучалось мне встречать бывалых людей, и смотришь - и свету он повидал, и жил чуть не до ста лет, а знает всего лишь, что рань­ ше «карасин» был копейка, а теперь рубль. У другого - любая исто- рия, даже про тот же «карасин», непременно с искоркой. Не просто, значит, что дороже стал, а надо при этом собеседника поддеть, что­ бы не очень нос задирал. Была такая история и у бакенщика дяди Лени, только не про керо- син, а про пиво. Разопреет после ухи какой-нибудь начальственный гость из тех, что в изобилии набегают на бакен к свежей рыбе, и ска- жет: хорошо бы холодного пива потянуть и почему это даже в городе его не стало вдоволь? А дядя Леня серьезно ответит: - Солод перестали сеять. Тот думает - и впрямь не слыхать, чтобы сеяли где-нибудь. И смот- рит без улыбки, дураком. Была история и про Удалого - востроухую подвижную собачонку с хвостом кренделем. Сначала и истории-то не было, а просто каж­ дый день за обедом начинался разговор с детьми: - Дурак твой Удалой, папа. Опять в деревню убежал. - Молод еще, учить надо. На другой день опять: - А все-таки, папа, твой Удалой дурак. - Молод. Учить надо. И давно уже минула скороспелая собачья молодость, а дядя Леня все выгораживает пса: - Молод еще, учить надо. Но при этом глаза его смеются: вот, мол, в чем секрет вечной молодости. Эти смеющиеся глаза, эту искорку в поведении сохранил дядя Леня до конца дней своих.