b000002145

краю гривы в тени дубов, сопровождая каждое свое действие смехом и ласковым воркованием. - Подожди-ка, мы пеленочки-то раскинем. Посучи ножками, посу- чи. Жарко гуленьке, жарко малому... Ох, - сказала она вдруг совсем будничным, даже чуть с хрипотцой голосом, - сколько стогов-то на­ метали! Возить не перевозить. - И опять певуче зажурчала: - Ну, что гуленька куксится? Что милый куксится? Дать гуле молока? Некоторое время ее не было слышно, но потом, теперь уже сов­ сем тихо и опять с какой-то детской прозрачностью в звучании го­ лоса, она запела: - С гулей к папке пойдем, папка скажет: дура, малого взяла, по лугам в жару пошла. А нам дома тошно, а нам дома скушно. Печь мы истопили, на крыльце сидели. Под крыльцом-то куры квохчут, тихо стонут. Курам тоже жарко... Гулин папка глупый, с нами распростил­ ся, в пойму закатился. Там болота пашет, пни, кусты корчует. Кома­ ры его грызут, покоюшка не дают... Так ли точно слово в слово пела она - не ручаюсь, но мне ясно представились и томительно жаркий деревенский полдень с этим стонущим квохтанием разморенных кур под крыльцом, и молодая женщина с первенцем на руках, влекомая какой-то счастливой тос­ кой через эти залитые солнцем луга к мужу, который, по-видимому, работая сейчас на осушке заречных болот, и даже их предстоящая встреча с ворчливой перебранкой, скрывающей глубокую радость и горделивое любование друг другом... Размеры ее счастья, видимо, смутили ее самое, и женщина поп­ робовала испугать себя. - А если нас молония убьет? - вдруг спросила она, внезапно обор- вав пение, и я представил, как округлились при этом ее, глаза. С минуту она молчала. Но потом послышался ее счастливый, даже какой-то пьяный от счастья смех. - Выдумает же, глупая! Молония! Небо ясное, тучек нет, листочки не шелохнутся. Пойдем потихоньку, гуленька. Я выждал некоторое время и выглянул из-за стога. По дороге меж­ ду стогами удалялась высокая тоненькая женщина в белом, мелкими цветочками сарафане и такой же косынке, неся на руках что-то такое