b000002145

ник аким усилием не схватить ему выражение замкнутой , оберегае- мой от всех печали, лежавш ей на этом прекрасном лице. «Точно у смертельно раненной серны», - подумал он, хотя никогда не видел ни смертельно раненной, ни вообщ е какой -нибудь серны. Он дал себе слово не браться за портрет Людмилы , хотя р а н ьш е мечтал об этом. Н а картины Людмила смотрела рассеянно и ничего не сказала о них, лиш ь в зял а маленький этюдик на картоне, и зо б р аж а вш и й на- бережную , синий лед реки, красный автобус, о тстранила картон от себя н а вы т яну т ую р уку в гляды в ая сь п р ищ у р е н ны м и глазами , и спросила: «Можно, я во зьм у это?» И когда Н и к и т а И л ьич пылко р азр еш ил взять, вдруг погладила его по щеке горячей ладонью , глядя в глаза сострадательно и нежно, точно взрослая ж енщ ин а малышу в раннем его горе. Это было в прошлое воскресенье. Два дн я Н и ки т а Ильич мерил свою «мастерскую» шагами, смотрел в окно на медленный пушистый снегопад, терзался. Едва дождавшись вечера, побежал через сугробы на другую сторо- н у улицы к телефонной будке, непослушными от волнени я пальцами набрал номер заводского женского общ ежития и долго ждал, когда позовут «Люду из десятой комнаты». Наконец услышал стук каблу- ков по гулкому коридору; сердце у него запры гало в горле, крепче приж ал трубку к уху, приготовился. «Я слушаю», - холодно. «Люда, - забормотал он, - проклятая моя жи знь неприкаянная... Но ты не подумай, что я это просто от одиночества. Я люблю тебя... Я пер- вый раз люблю. Ты, если хочешь, не отвечай мне сейчас, я могу ждать сколько угодно, но если - нет, скажи сразу. Я больше не позвоню , не постараюсь увидеть... У меня руки до сих пор пахнут твоим платком , я их уже два дня не мою. Милая Людочка, я не могу без тебя...» Была долгая пауза. За стеклянной дверью будки, мелко сотрясая ее, бежали машины , валил снег, сновали нахохлившиеся прохожие. «Ляля, ты прелесть!» - прочитал Н и ки т а Ильич слова, глубоко выца- р апанные на стенке сбоку от телефонного аппарата.