b000002145

в комнате - грязное белье, окурки, объедки, вонь... Вот за все это я ненавижу тебя, Красавчик. И хочу отыграться. Я нарочно выжидал, когда твой щенок подрастет и станет кое-что понимать, чтобы выло- жить ему все о матери. Благо, случай подвернулся... Пальцы Никиты Ильича, державшего фужер, побелели, и Канун- ников предупреждающе выставил вперед ладонь: - Но-но! Я уже битый сегодня, хватит. Принесли бифштекс, но никто не притронулся к нему. Канунников только сгреб с мяса поджаренный до нежной прозрач- ности лук, пошвырял его по тарелке и далеко оттолкнул ее от себя. - Молчишь? - угрюмо спросил он. - А ведь хотел разговора. - Я все думаю, негодяй ты, Пашка, или несчастный человек, - ска- зал Никита Ильич. - Ну, и что надумал? - Не знаю пока. Время покажет. Спасибо за компанию. Я на самом деле ничего не хотел от тебя. Мне нужно было просто выпить. ЦИФРЫ НАПЕСКЕ Н и к и т а Ильич говорил правду. Он не надеялся отговорить Ка- нунникова от его сутяжных намерений, а потому и не пытался сде- лать это. Он хотел перехитрить себя, полагая, что во хмелю легче и бездумней примет решение об ответе на телеграмму Людмилы, но, выйдя из ресторанчика, почувствовал, что и хмель его не взял, и ре- шения у него никакого нет. «Я в беде...» - уже в который раз повторил он мысленно слова те- леграммы, останавливаясь у ступенек почтового отделения. Что же, черт возьми, стряслось с ней, если через пятнадцать лет, когда единственной связью между ними были остывшие, без горечи и боли воспоминания о прошлом, она дерзнула снова вторгнуться в его жизнь? Он знал независимый прямой характер Людмилы и не допускал сомнения в том, что к этому, вероятно, последнему шагу ее могли подвести лишь исключительные причины. «Я в беде...» Видно, уж такая беда - хоть в петлю. «Надо все хорошенько обдумать», - сказал себе еще раз Никита Ильич.