b000002144

Не догадалась и Марька, зачем однажды в ту редкую мину­ ту, когда дед покидал свою печную обитель, он присел к ней на кровать и, потрогав за плечо, сказал: - Нут-ка, хватит спать-то. Ты поговори со мной... Вот не сплю я, ноги у меня стынут, маятно это - не спать-то... Ты по­ говори со мной. - Ну, чего ты, дед? - спросила Марька, с неохотой размы­ кая сонные веки. А он смотрел на ее грудь, мерно приподнимавшую тяже­ лое одеяло, на сильнуюшею, на широкие строгие черные бро­ ви, на смуглый и упрямый рот и думал о том, что она давно уже не та козлоногая, любопытная ко всему Марька, которой был нужен родительский укорот, а сама себе хозяйка и что совсем ей теперь ни к чему докучливые дедовы наставления. - Датакя, - виноватым голосом сказал он,-неспится чего- то... И опять ушел на печку. Иногда Колька Колгота заводил патефон, который привез с собой. Перед каждой пластинкой он на весь дом орал: - Шульженко!.. - Бернес!.. - «На крылечке»!.. - «Сильва»!.. Колькины песни не правились Никону, лишь «Каховку» он слушал с удовольствием и почему-то в том месте, где говори­ лось о стоящем на запасном пути бронепоезде, ему станови­ лось грустно. А потом Колька, видно по нечаянности, поста­ вил пластинку, которую раньше никогда не заводил, и вдруг тихий хор мужских голосов задумчиво, скорбно и сурово за­ пел: Товарищ, болит у меня голова... Тревога промчалась над нами - От крови друзей почернела трава. Склони свое красное знамя. Перед глазами Никона, ослепив ого, вдруг полыхнуло, словно сгусток живого огня, красное, освещенное солнцем полотнище, и старика, как боль о невозвратном, как счастли­ вое, но безнадежно краткое ощущение молодости, пронзило ясное, почти осязаемое воспоминание. На миг увидел он себя под этим знаменем красногвардейского отряда конником с выцветшими на степном солнце глазами, с однобокой от кон­ тузии улыбкой, и у него вдруг мелко-мелко задрожали руки, которыми он свертывал себе покурить. 50