b000002144

Я провожаю его до трактора. Он, видимо, сразу трезвеет, кактолько берется за рычаги, трогает плавно, без рывка, и уве­ ренно держится дороги. Ядолго смотрю ему вслед. Ах, как длинна еще впереди ночь! Еще только ее начало, восьмой час, и время, которое надо прожить до утра, ощуща­ ется как тяжесть. Утром я просыпаюсь поздно. Апельсиновый свет солнца горит в замороженном окне. Пахнет теленком, и сам он в углу за кроватью, чмокая, сосет край моего одеяла. Вспоминаю, что я в соседней избе, куда определили меня на ночлег, и тороп­ люсь встать, пока никого нет. Упругая бодрость, легкость чув­ ствуется во всем теле после глубокого долгого сна. Выхожу на крыльцо. Ясный ветреный день на грани февраля и марта уже сияет густой весенней синевой. Все в нем чисто и четко, как на гравюре, - заиндевелые ветви косматой березы, воро­ ны удымящейся проруби на пруду, заборы, антенны над кры­ шами, зубцы хвойного леса по горизонту. На крыльце, в за­ тишке, чувствуется, как солнце совсем по-весеннему пригре­ вает щеку, и на карнизе матовая с ночного мороза сосулька уже сверкает на самом кончике алмазной каплей. К избе напротив прислонена кумачовая крышка гроба с венком из бумажныхцветов; траурно темнеют на чистом снегу еловые лапы. Уизбы стоят закутанные в платки ребятишки, в жуткой зачарованности смотрят на гробовую крышку, а по тропинкам в глубоком снегу идут, идут черные согбенные фигурки стариков и старух, сверстников покойного. - Вот денек-то дал Бог Алексею Ефимычу на прощанье, - говорит, останавливаясь возле меня, старик с завязанными красным платком ушами и долго вытирает слезящиеся от не­ стерпимого блеска снегов и солнца глаза. Я тоже иду взглянуть в последний раз на Алексея Ефимо­ вича. Снег ядрено хрупает под ногами, ветер колюче, сухо об­ жигает лицо. Обиваю голиком валенки и вхожу в переднюю. Здесь черно от траурных платков. Старик, вошедший со мной, снимает шапку, крестится в угол на холодильник и плечиком, плечиком пробивается в горницу. Вдова и кока в головах у покойного, при появлении новых людей начинают голосить с причитом. Вижу иззелена-желтый блестящий лоб, длинные, как у всех покойников, веки, серую щеточку усов. И сколько не мертвого, а какого-то торжественного, строгого покоя в выражении его лица, в наклоне подбородка к высокой, зас­ тывшей на вдохе груди! 100