b000002142

С тех пор Никон, забывая, что слишком часто по- вторяет одно и то же, спрашивал: — Ну что, Мотя, нет еще ребеночка? И она со спокойной, обжитой грустыо отвечала: — Нет, Никон Саввич. Где уж мне! По-прежнему Никону не спалось по ночам. Проснув- шись, он слышал, как на дворе терлась о стену скотина, ухал невдалеке железной крышей школы ветер и кри- чали, кричали на лиманах гуси. Сдерживая дрожь в ослабевших коленях, он слезал с печи и выходил на порог. Степные апрельские ночи давили на землю сплошным слоем тьмы; ни щелочки света не было в нем, куда ни глянь, лишь побеленные прутики яблоневых саженцев, как хилое племя каких-то духов, толпились у порога. Холодный ветер стегал по лицу колючей крупой. Был бискунак — дни, когда казахи чтят память пятерых го- стей, замерзших во время бурана в степи. И с аккурат- ностью, всегда удивлявшей Никона, каждый год в эту пору апреля, когда давно уже пылят дороги, когда на буграх проклюнутся золотистые одуванчики и по селу вовсю пересвистываются скворцы, откуда-то приносил- ся, словно напоминание о давнишнем несчастье, этот недобрый ветер. — Ох, напасти!.. Ну их совсем, ей-богу!.. — ворчал Никон. В эти дни вдруг появился Генка. Он заскочил в дом, сорвал с головы шапку и в растерянности застыл у порога, очевидно, пораженный непривычной ти- шиной. — Ну, чеіго заробел? Входи, — сказал Никон с печи. Он уже забыл, что постоянно сердился на ребят, без которых ему стало скучно, и теперь очень обрадовался Генкиному приходу. Давно привыкнув к полутьме кухни, он свободно разглядывал Генку, стоявшего внизу, и с удовольствием отметил, что тот — парень ничего: из се- бя видный, и лицо у него широкое, доброе, даром, что фамилию он .носит бедовую — Залихватов. — Наверно, на стану живете? — спросил Никон. — Пашем уж, дедушка, давно, — охотно отозвался Генка. — Не сеяли? — Нет.