b000002142

— А б а н д а ?— нетерпеливо спросил Генка. — Что ж банда? Извели, конечно. Куда ей деться? И Викулина извели. Всех, до последнего корня. — Не знает Ворошилов про твои заслуги, он бы тебя орденом наградил, — гмыкнул Колька. Никон с укоризной покачал головой. Он был так умягчен своими воспоминаниями, так растерян от не- ожиданности их беспорядочного набега, что потерял на время всю запальчивость в спорах с Колькой. — Я, милок, еще помню, как деревянными плугами пахали, — сказал он без всякой связи со своим преды- дущим рассказом. — А уж после, когда лобогрейку в село привезли, мужики-то, как на диво, на нее глазели. Иные колгатят вроде тебя — на кой она, дескать, нам сдалась? Разбить ее к чертовой матери! Потому — боя- лись, работу она у них отобьет. А старики тут же: га-га- га, га-га-га. Ровно гуси. То ли, мол, будет, мужички. Всю землю проволокой опутают, а по небу железные птиды полетят, станут вас по башкам клювами долба- нить. Вот оно как, милок... 2 Когда, наконец, тронулись степные овраги и ветер дохнул запахом снеговой воды, когда мутная, глинистая река до краев налила оросительные лиманы и закричали над ними стаи пролетных гусей, Никона охватила нетер- пеливая тревога. Дом опустел. Колька и Генка уехали в совхозные палатки, домочадцы теперь с утра до вечера работали в колхозе. Лишь, как и прежде, забегала проведать Ни- кона скотница Мотя Фомина. Великая это была женщи- на в смысле обилия материнской любви ко всякому живому существу. И д аже в ее внешнем облике природа постаралась отразить это свойство, наградив такой грудью, что ею, казалось, можно было выкормить роту полновесных младенцев. Она была уже немолода, лет сорока, но так и не вышла замуж. Как-то Никон глядел на нее — коротконогую, нескладную, с волосатыми бо- родавками на мягком лице — и сказал с сожалением: — Тебе, Мотя, ребеночка нужно. А она вдруг закрылась большими жилистыми руками и заплакала.