b000002142

Вот не сплю я, ноги у меня стынут, маятно это — не спать-то... Ты поговори со мной. — Ну, чего ты, дед? — спросила Марька, с неохотой размыкая сонные веки. А он смотрел на ее грудь, мерно приподнимавшую тяжелое одеяло, на сильную шею, на широкие строгие черные брови, на смуглый и упрямый рот и думал о том, что она давно уже не та козлоногая, любопытная ко все- му Марька, которой был нужен родительский укорот, а сама себе хозяйка и что совсем ей теперь ни к чему докучливые дедовы наставления. — Д а так я, — виноватым голосом сказал он, — не спится чего-то... И опять ушел на печку. Иногда Колька Колгата заводил патефон, который привез с собой. Перед каждой пластинкой он на весь дом орал: — Шульженко!.. — Бернес!... — «Сильва»!.. — «На крылечке»!.. Колькины песни не нравились Никону, лишь «Кахов- ку» он слушал с удовольствием и почему-то в том мес- те, где говорилось о стоящем на запасном пути броне- поезде, ему становилось грустно. А потом Колька, видно, по нечаянности, поставил пластинку, которую раньше никогда не заводил, и вдруг тихий хор мужских голосов задумчиво, скорбно и сурово запел: Товарищ, болит у меня голова... Тревога промчалась над нами — От ирови друзей почернела трава, Склони овое краеное знамя. Перед глазами Никона, ослепив его, вдруг полыхну- ло, словно сгусток живого огня, красное, освещенное солнцем полотнище, и старика, как боль о невозврат- ном, ка к счастливое, но безнадежно краткое ощущение молодости, пронзило ясное, почти осязаемое воспомина- ние. На миг увидел он себя под этим знаменем красно- гвардейского отряда конником с выцветшими на степном солнце глазами, с однобокой от контузии улыбкой, и у него вдруг мелко-мелко задрожали руки, которыми он свертывал себе покурить.