b000002142

ощущение разлуки, и как бы вне связи с этйм я заводил разговоры о том, что учиться можно и здесь, в нашем городе, вспоминал вее нелестныедляМосквы пословицы: «Москва слезам не верит», «Москва денежки любит» и ясно видел, что моя хитросплетенная дипломатия ни к чему не приведет. В десятом классе еще шли экзамены, а мы уже опять работали в совхозе. Рассчитав примерно, когда должна уезжать Аля, я отпросился в город и успел как раз во- время. Когда я вошел в знакомый дом и увидел, что все ве- щи в нем сдвинуты, на полу стоят открытые чемоданы, а у Алиной мамы зацлаканные глаза, то понял, что на- двинулось то непоправимое и страшное, чего я тайно бо- ялся все это время. Аля снимала со стены свои каіртинки. Я не сказал ни слова, а только смотрел на Алю и видел, что у нее тоже заплаканные глаза и красный кончик носа. — Вот и уезжаю, — сказала она. — Сейчас здесь хаос и все злющие... Ты иди. Мы с тобой увидимся на вокзале. Придешь? Сзади раздались чьи-то шаги. — Ну иди же! — требовательно сказала Аля. Я вышел. Кто-то встретился мне в другой комяате, кто-то поздоровался со мной, но я не ответил. Я напра- вился прямо на вокзал и сел там на лавочку. По хрустящим шлаковым дорожкам ходили желез- нодорожники, удивленно и подозрительно посматривая на рослого парнишку в сапогах и в потрепанном пиджа- ке, сидевшего неподвижно до тех пор, пока не стемнело. Тогда к нему подошла девушка, тоже высокая, но очень тоненькая, одетая просто и тейло, как одеваются в доро- гу, и повелительно сказала: — Пойдем. Мы отошли в тень вокзальных лип, при каждом ду- новении ветра роняюіцих дождь прелого цвета. — Я тебе напишу из Москвы. Ты мне тоже напи- шешь... Что же ты молчишь? — спросила Аля. — Не уезжай, — глухо сказал я, впервые высказав прямо то, что скрывал до сих пор за полуна- меками. Аля грустно улыбяулась, — так она улыбалась, когда играла Ранѳвскую.