b000002142

правлении, но я воспринял эту просьбу как великое счастье. Была оттепель; тял<елый ветер, пахнущий мокрым снегом, дул из темных провалов улиц, и в голове у меня начинался какой-то ералаш. Благо, Аля сама всю дорогу говорила без умолку, так что мне предоставлялась воз- можность молчать или отделываться разнообразными интонационными вариациями «м-да», значение которых она могла истолковать, как хотела. Возле дома Аля остановилась и сказала: — Можно было бы поговорить еще, но меня сейчас, наверно, позовут. И действительно, хлопнула дверь, кто-то вышел на крыльцо и окликнул ее. — Это мама, — заговорщицки шепнула она, — Гла- за ее зеленовато сверкнули в темноте. — Ты любишь чи- тать? — Люблю. — Я тоже люблю. Ты знаешь, конец в книге я сама придумываю, если он мне не нравится. — Альбина! — еще раз позвали с крыльца. Иду! — капризно крикнула она и добавила тихо, для меня: — Мы еще поговорим, потом... Хорошо? А на другой день, стараясь скрыть смущение, я с нарочитым усердием обиівал голиком валенки в сенях у Реутовых. Вопреки моим надеждам, отец сразу же узнал меня и, коротко блес-нув усталыми глазами, сказал: А тогда по вашей милости мне сто рублей штрафѵ припаяли. ^ ^ В комнате, куда я попал из кухни, уютно горела лам- почка под болыним голубым абажуром с бахромой, ко- торая качалась при каждом ударе дверью, разгоняя по стенам мягкие тени. Здесь мы пили чай, а потом пере- шли в Алину комнату, сплошь увешанную географиче- скими картами, ковриками, фотографиями и картинками. Все мне нравилось в этом просторном теплом доме (осо- бенно если принять во внимание, что последнее качест- во было в то время редкостыо и ценилось очень высоко), и я старался незаметно притрагиваться ко всем вещам, окружавшим Алю, словно надеялся унести с собой частицу их тепла, чистоты и, может быть, ее самой. Как-то Аля сказала мне, что летом уедет в Москву учиться. С тех пор меня не покидало тягостное пред- /