b000002142

своей монументальностью и открытым лидом на Зинаи- ду, и торжественно держал в поднятой руке связку на- рядных весенних селезней, краснобровых тетеревов, и от них по всей избушке пахло пером, порохом и еще чем- то непередаваемым — чем-то ветреным, солнечным, снежным... «Это же Ермилин, директор радиозавода! ■— вспом- нил Лабутин. — Как это я раньше не догадался? Извест- ная личность...» — Люто есть хочу, Зинка. Д ай чего-нибудь. Отца не буди, не надо, — говорил между тем Ермилин-млад- ший. — Вот не ожидал видеть тебя здесь! Из твоего письма я ничего не понял, думал, хоть приедешь прямо ко мне... Почему не приехала? — Я твоей жены стесняюсь, — сказала Зинаида. — Она не любит меня. Ерунда. Она всех любит. Расскажи-ка толком, как у тебя получилось... получилась эта катавасия. Что рассказывать! Просто все эти три года он об- манывал меня. У него была другая семья, и теперь его потянуло, как говорится, на пепелище... Там дети... Вот и все. — Мерзавец! Морду ему набить! Ты все такой же взбалмошный, — с ласковым уко- ром сказала Зинаида. — Садись ешь. Он хотел сказать еще что-то, но, очевидно, уже су- нул в рот кусок и только невнятно замычал. Я хочу снова вернуться на наш завод, — сказала наида. Ты знаешь, когда я оправилась после этой, как ты говоришь, катавасии, то почувствовала неодоли- мое желание работать. Мне показалось невероятным, что три года прошли у меня без работы. Промелькнули они как-то незаметно, и теперь д аж е не за что зацепиться, чтобы вопомнить-о них. Я никогда не подозревала что может охватить так ая тоска по работе... Как у тебя сей- час с квартирами? Строите много? — У меня жить не хочешь? — Не хочу. — Ладно, устрою тебе комнату. — Нет, без всяких «устрою», — сказала Зинаида. — Оставь мне, пожалуйста, дорогое для меня право быть со всеми равной. У Лаоутина затекли ноги, и он шевельнулся. 3 Сергей Никитин