b000002142

простодушная и добрая женщнна, но т ак а я примитивная, что любой разговор непременно сводила к одной и той же теме: «Раньше-то как! Фунт мяса — пятачок, фунт саха- ру — три копейки, французская булка — копейка». «Вы лучше расскажите, ка к раныпе жили», — попро- сишь ее бывало. И опять: «А как жили! Фунт мяса-то стоил пятачок...» «Ну, как, например, развлекались?» «А как развлекаться... Дадут тебе пятиалтынный, а раньше-то — фунт орехов...» И так далее. Большего мне от нее не удавалось добиться... Я тогда уже считался у них, как бы сказать, жени- хом. Однажды Евдокия Тимофеевна встретила мою мать на рынке, за з в ал а к себе и показала все Тасины платья, сорочки, пальто, а под конец вынула тяжелую лисью шубу и сказала, что предназначает е.е мне в свадеб- ный подарок. В студентах, помню, жилось туго. Пока я и отец были на фронте, матери пришлось в крутые воениые годы по- растрясти все «именьишко», и на мне были только ши- нель, брюки с пузырями на коленках да жалобно скри- пящие сапоги, кончавшие свое существовапие. Не могу вам выразить, как противно было мне слышать про эту шубу! Петр Федорович смотрел на меня оценивающим взглядом, словно старался определить, смогу ли я быть достойным продолжателем той жизни, которую создал он в сзоем доме, а мне хотелось только одного — скорее преодолеть нерешительность Таси и увезти ее подальше от этой жизни. Но приходилось ждать, пока я кончу институт, — это было непременным условием ее роди- телей, переступить которое она не находила в себе сил. Неожиданно Петр Федорович появился в Москве, V меня в общежитии. Приехал он купить кое-что, но мне показалось, он опять примеривается ко мне, ощупывает взглядом, прикидьівает что-то в уме. В общежитии он напѵстил на себя какую-то смирен- ность, и когда я предлагал ему чаю, говорил со вздохом: «Коль будет любезиость, угощайте...»