b000002142

В самолете она спит. Выпитый коньяк помогает ей уснуть, и на останоівках — в Свердловске, в Казани — она опять пьет его, потому что во сне лучше переносит полет. Однажды она просыпается и, отодвинув занавеску, долго смотрит в маленький прямоугольник окна. Там — прозрачно-стылая пустота ночи, сверкающий холод, глад- кое, мерцающее в лунном свете крыло самолета. Хочется дико кричать от ощущения этого бесконечного холодного пространства, и она, откинувшись на спинку кресла, плот- но закрывает глаза. Но сна уже нет. Мыслит она, как ребенок, дикарь, или писатель, — образами, и, думая теперь о цели своего полета, видит заснеженные москоів - ские улицы, снег на деревьях, снег на крышах^, снег на воротниках прохожих. Он лю б и л снвг, находя в нем множество оттенков, и говорил, что беден тот, кто видит снег только белым, не- бо голубым, а траву зеленой. Однажды она ненароком подглядела, как он, присев на корточки, глади л ладонью снег, точно м я гкую иікуру больигого зверя. Стояла серенькая зима с медленными снегопадами, с пушистыми шапками на столбах и тумбах, с вороньей и галочьей суетней в старых липах. По утрам долго держа- лись сумерки. В арбатских п ер е улка х они были совер- шенно особенные — спокойные, туманные, подкрашен- ные б леклой желтизной фонарей — и, по его уверениям , отличались от сумерек всех других районов Москвы. Они пахли нетронутым снегом, их не оглаш али резкие зв уки большого города, в их туманной м гле старомодная дама каждое утро про гули ва ла лю бим ую собачку, и вид домов с облупивш имися фасадами вы зы вал смутное ощущение прошлого века. Временами начинало казаться, что из-за у гла вот-вот вывернется извозчик или быстрой походкой, в баш лыке и валенках, пробежит, насупив брови, Л ев Толстой. Поддавшись этой иллю зии , они медленно шли по М алом у Власовскому, по С ивцеву вражку, по Калошину и вы ходили на Арбат. Она привы кла видеть мир его глазами. — Посмотри на эту ворону, —- говорил он. — Н у пря- мо грач в сером жилете.