b000002142

дорога, в черном воздухе шатались столбы света от аівтомобильных фар. Под ногами у Василия сухо шуршала ржаная стерня, потом он оступился в глубокую межу, упал, поднялся и снова зашагал , но теперь уже по неровному, комкастому картофельнику, путаясь ногами в ботве. Очнулся он около леса. Мелкий ельник дохнул на него горячей, устоявшейся за день духотой; жесткая тра- ва, росшая на закрайке, со свистом стегнула'по сапогам. Над головой бесшумной тенью — ни вскрика, ни посвис- та крыльев — метнулась маленькая совка. «Зачем я тут? — подумал Василий. — Вот пенек торчит... Вот паутина на лицо налипла... Если воткнуть с приговором в гладкий пенек нож и перекувыркнуться через него — станешь волком, а когда набегаешься, надо перекувыркнуться с обратной стороны. Унесет кто-нибудь нож — так и останешься волком...» Он сел в траву, припал к теплому пню и заплакал... И еще. Утром патологоанатом, сделав свое дело, вы- шел в коридор покурить. Это был высокий, сухой, всегда басовито покашливающий старик, насупленный и молча- ливый. В смерти, с которой его профессия сняла мисти- ческие покровы, не было тайн, и о кузнеце огг тоже знал все и теперь, затягиваясь и глядя в окно, думал: «Война, война... Все еще собирает она среди нас свой гнусный оброк...» В памяти докучливо звучали слова поэта, имени ко- торого он никак не мог вспомнить: Мы іне от старости умрем, От старых ран умрем... И когда, поступая против собственных правил, он за- куривал вторую папиросу подряд, руки у него слегка дрожали.