b000002142

на деревенском кладбище и была вроде бы иристроена, а о дочери, ткачихе Глаше, жившей з а пятнадцать кило- метров в городе. Всегда в эти длинные вечера почему-то начинало казаться ему, что она не призрета там, оби- жѳна, а внук Васька бегает в школу по морозу без ва- ленок. Зато какими желанными, какими отрадно хлопотли- выми были для Емельяна дни лета, когда внук приезжал в деревню! Васька дичал на воле, объедался зеленой иадалицей, жарил в костре на палочке пескарей, рубил бурьян саблей из старого обруча, и к аж д а я его ребячья затея вырастала для деда в событие, которое можно бы- ло переживать, как что-то большое и серьезное, вроде молотьбы или сенокоса. Ненастье они коротали в доща- том сторожевом домике. З а рекой катались тяжелые громы, шуршал дождь по толевой крыше, и в домике было особенно уютно, твпло, оттого что на полу сидел Васька и строгал для каких-то своих надобностей палки. Одного боялся Емельян —т вдруг Глафира возьмет и расскажет Ваське про свою старую обиду на деда. Ведь когда-то он выгнал ее из дома и вслед бросил рваный ватник, который она не подняла. Была тогда Глафира уже немолода и некрасива, потеряла надежду выйти за- муж, но очень хотела ребенка, так хотела, что ловила на улице чужих ребят и, пугая их, тискала своими боль- шими сильными руками. А потом, проработав как-то зи- му на-лесозаготовках, пришла к отцу с вестыо, от кото- рой тот долго не мог опомниться. Ему казалось, что Гла- фира опозорила и его, и себя, и весь их род до пятого колена... С тех пор обида точно окаменела в ней. Она отпускала к деду на лето Ваську, принимала отца у се- бя в тороде, но сама с того рокового дня ни разу не пе- реступила порог родительского дома. — Мать-то, что она там? — исподволь выпытывал Емельян у внука. — А что? — Говорит, чай, не езди к деду-то, к старому шуту? — Нет. Говорит, тут воздух, речка... — Ну а про деда? — Чего? — Ах, несмышленный какой, прости господи! Про де- да, про меня то есть, чего говорит?