b000002142

Фельдшер пожевал сотового меда, запил теплой во- дой из бутылки и растянулся н а траве. Верхушки берез медленно кружились у него в глазах. — Тулупушка! — позвал он. — Ай! — Женюсь я. Понимаешь, какое дело... ■— И то пора, Матвей Ильич. Кого сватаешь-то? Не потай. ■— Людмилу Петровну, агронома. Знаешь? — Как не знать! На что ж тебе хромая баба-то? — лростодушно изумился сторож. — А что мне — призы на ней брать, чтоли, — усмех- нулся Сорокин. Он закрыл глаза и вспомнил, как лет десять назад впервые увидел Людмилу Петровну на станции. Ничто не может нагнать на человека тоску с большим успехом, чем вид наших маленьких вокзалов, выкрашенных в ка- кой-то глиняный цвет, с их оцинкованными баками для питья, старыми плакатами ко Дню железнодорожника, с окошечком кассы, заделанным решеткой тюремной на- дежности. И лицо Людмилы Петровны — болынеглазое, бледное лицо — выражало именно эту тоску, сиротскую заброшенность, когда она сидела посреди грязного заль- чика на своем чемодане. Потом, в машине, куда наби- лись председатель, фельдшер, его жена, корреспондент из районной газеты, Сорокин все глядел на нее и думал: «Ну в чем, в чем будет здесь твое счастье? Хиленькая ты, некрасивая, одинокая...» А его жена, со свойственной этой бабище нетактич- ностью, спросила: — Ногу-то тебе где покалечило? И Людмила Петровна, заставив фельдшера еще больше пожалеть ее, тихо ответила: — При бомбежке, в детстве. Но к концу пути она освоилась, стала смело зыркать •на всех своими глазищами и все расспрашивала пред- седателя о колхозе, о парниках, о библиотеке и д аже спросила; есть ли в клубе рояль. «На черта ей рояль?» — думал фельдшер, с любо- пытством вглядываясь в ее прозрачное, маленькое, как у белки, лицо. Потом он узнал, что она отлично играет на этом инст-