b000002142

ся с сеном, уедет Устя к матери — забудь тогда девку. Хочешь, чтоб твоя была — не зевай. Ведь каждый вечер с глазу на глаз в сторожке-то остаетесь. После этого она уж никуда от тебя не денется, собачкой будет бегать. Учи вас, несмышленышей... В тот вечер Аверкий уснул рано и, как всегда на зака- те солнца, спал тяжело, неспокойно. Когда он проснулся, из дверного проема, перечеркивая наискось густые потем- ки сарая, падал лунный свет. В его полосу попадали большие корявые ступни Аверкия, и он д аж е вздрог- нул от испуга, увидев, какие они белые, точно неживые. Чтобы не заронить огня, он сел на порожек и заку- рил. Н ад лесом висела чуть подтаявшая с одного бока луна. Ее свет з аж е г на поверхности всех предметов хо- лодное зеленоватое сияние, и оно мерцало и на коньке тесовой крыши, и на балясинах крыльца, и на стволах сосен, и д аж е на спине Ванькиной лошади, оцепеневшей, с опущенной долу мордой. Что-то тупо стукнулось изнутри в стену сторожки. — Папаня! — раздался оттуда приглушенный крик, и во дворе на него заливисто откликнулась собака. Дверь в сторожку распахнулась, но ее опять с силой захлопнули. Аверкий бросился на крыльцо, накинул дверной пробой на петлю и сунул в нее железный костыль, висевший тут же на веревочке. В дверь тяжело, должно быть всем телом, колоти- лась Устя. — Папаня! Что ж е вы делаете! Папаня!.. Потом на секунду все стихло, и Аверкий, прижавшись ухом к двери, услышал, как Устя, прерывисто дыша, ска- зала: — Не подходи, гадина! Ишь ты, сдурела! — испуганной скороговоркой забормотал Ванька. — Брось... Брось, говорю! Не тычь в человека... Выстрелит невзначай. Нашла, дура, игруш- ку... Брось! Аверкий выдернул костыль и распахнул дверь. Едва не сбив его с ног, Устя метнулась на крыльцо, белой тенью пробежала через залитый светом луны двор, и скрылась за серебристыми стволами сосен. Аверкий поднял с земли брошенное ею ружье.