b000002142

умывйлась Жгуче-студеной росой, и снова ее радость, как на преграду, натыкалась на отцовскую усмешку: «Росой да через серебро умываться — бела будешь. Мойся, мой- ся, а то черна, как головешка. Отмоешься — з амуж ско- рей возьмут...» Тягостны и как-то мучительно-стыдны были для Усти дни, когда отец приезжал в село. А тот по целым неделям жил теперь дома, не наведы- ваясь на кордон. Хозяйством он там уже не занимался — землю-вокруг кордона запустил, потому что уже не в си- лах был поднять ее и потому что на сельской усадьбе земля была лучше: скотину держал тоже в селе, где Настасья на правах колхозницы пользовалась выпасом, и только в страдную пору покоса увозил в собою Устю, чтобы та помогла ему выкосить лесные полянки, окрай- ки и просеки. — Стари-и-ик, уйми-и-ись! — увещевала его На- стасья. — Ну почто тебе это сено с палками? Я в колхозе луговую получу — чистый мед. Под крышу сеновал забьем. — Ишь, забогатела! И это сгодится, — ворчал Авер- кий. Не в его природе было проходить мимо того, что само давалось в руки... Зимой зачастил к Аверкию новый объездчик Ванька Жаринов. Был он парень пустой, хвастливый, ломал пе- ред лесниками большого начальника и нагло вымогал у них на водку. Кроме того, у него была еще одна осо- бенность, доставляющая окружающим болыние неудоб- ства. Начав рассказывать что-нибудь, он тут же сбивал- ся на другое, с этого на третье, и вместо человеческого разговора получалась какая-то чудовищная по своему изнурительному воздействию на собеседника болтовня без конца и смысла. Д а и собой был Ванька не пригож: пустоглазый, с вдавленным переносьем, поросячьей ще- тинкой на белом подбородке с бледными, точно нежи- выми, губами: Вместе с Аверкием он приезжал в Токовец, садился за стол и сразу же заводил свой бестолковый разговор: — Присмотрел я, значит, собаку, купил, поехал к Демину пробовать. Стой, говорю! Я тебя, милака, захо- мутаю, ежели догляжу. Дрова сейчас на базаре почем? По сто куб, да? Туда-сюда съездишь, там-сям выпьешь,