b000002142

Усте шел восемнадцатый год. В непутевого деда Де- ниса была она смугла лицом, черна волосом и как-то по-цыгански загадочна нравом. — Ты почему молчком живешь? — приставал к ней Аверкий. — О чем думаешь-то! Ну, и дитятко уродилось! Слова у нее не дощупаешься. Устя в ответ только чуть приподымала густые широ- кие брови, но зеленовато-серые глаза ее всегда смотрели одинаково: задумчиво, горячо и потаенно. — Ну, чего ты пристал к ней! Девка как девка. Не хуже других, — вступалась з а дочь Настасья. И Аверкий, утративший с годами властную твердость хозяина дома и главы семьи, только ворчал на этот не- почтительный окрик; — З ам уж ее пора, гладкую... К дочери он относился с тем презрением, которое всегда порождается в корыстных душах к женщине, за- нимающей в хозяйствевторостепенное место. Устю он лю- бил, ка к любил все, принадлежавшее ему, но с самого ее рождения усвоил, что это не добытчица, вертопрах, жу- равль в небе, и продолжал жалеть о мальчике. Уж этот был бы настоящим наследником. А дочь... Надев длинную юбку, кривляется на сцене, ловит каких-то козявок, при- калывает эту гадость булавками на картон и вообще за- нимается черт знает чем. Замеч ая на себе недружелюбные, насмешливо пре- зрительные взгляды отца, Устя бёссознательно сторони- лась его, оберегая свой интимный мир от грубого и не- уважительного вторжения. Эта усмешка, как липкая грязь, поганила все, что было для нее святым. Она со- биралась с комсомольцами на воскресник в колхозный сад, и Аверкий, кривя под сивыми усами губы, обязатель- но говорил: «Выезжает на вас, дураках, председатель-то. Трудодня, небось, не запишет...» Устя возвращалась из клуба после репетиции возвы- шенная, полная неясного, но сладкого предвкушения ар- тистического успеха и неизменно слышала от отца: «Ты бы лучше на базар с молоком съездила, чем пыль-то в клубе подолом сметать...» Она выбегала поутру на крыльцо, босая, счастливая, с туманом смутных снов в голове, охлестывала ладонями седую полынь у плетня,