b000002142

кустарником, травой и были так удручающе грустны в своем запустении, что Аверкий не чувствовал « и малей- шей радости от встречи с домом. На время он д аже за- был, что теща его умерла, что изба в Токовце теперь то- же принадлежит ему и Настасье и что он сам давно уже одобрил поступок жены. Он ходил вокруг заброшенного кордона и никак не мог взять в толк, почему Настасья, которая пятнадцать лет бок о бок с ним рвалась на рабо- те, чтобы всему здесь они имели право сказать «мое», — почему она бросила все это и ушла к чужому двору. Ско- рей с недоумением, чем с укором, спрашивал он ее позже об этом. Она равнодушно поводила плечом. — По ночам боязно было. — Только и всего? — Ай мало? Страсть ведь, как бояэно-то было. Сплю ночью — и вдруг словно кто в бок толкает. Проснусь и слушаю, ка к на дворе корова вздыхает. И Устья проснет- ся, спросит: «Ружье-то у тебя, мама, заряжено?» — «Как же, мол, не заряжено-то, спи!» А сама прижмусь к ней и плачу... Так и ушли в село. Аверкий опять ничего не понял. Что-то новое появи- лось не только в характере, но и во внешнем облике же- ны. Он привык видеть ее всегда раздраженную от уста- лости, с жилистой шеей, с большим животом под ломким от печной грязи фартуком, со строгим и темным, как ста- рая икона, лицом, а теперь перед ним была спокойная опрятная женщина, которая и платок-то з ав я з ал а не на подбородке, а, как молодая, на затылке, в об- тяжечку. — Изба-то совсем твоя? Смотри, прочно ли дело? — допытывался он. — Мамашина воля. Она завещание оставила. — А ты в колхоз, значит, вошла... — А то нет! Бросить бы нам, Ильич, лесную берло- гу-то. Ну-ну! хмурился Аверкий. — Не болыно барыш- но в вашем колхозе-то. Ты покуда оставайся, а я кордона не брошу. Лишний грош карман не трет. И, только поверив, наконец, что изба действительно перешла к Настасье, он успокоился и по-своему объяс- нил перемену в жене: «Хо-зяй-ка!» - На третий дёнь он уговорил Настасью поехать с ним