b000002142

В палате мать была одна. —• Что ж е это, Пелагеюшка? — с плаксивой укориз- ной спросила бабушка Лопата, словно мать сама была виновата в случившемся несчастье. — Сашку! — прохрипела она в ответ. Услышав из-под маски бинтов этот до неузнаваемо- сти изменившийся, но все же материн голос, Сашка вздрогнул. Ему вдруг вспомнилось, как летом посреди села грохнулась оземь лошадь, на которой везли в клуб киноленту, и, судорожно вздрагивая, начала биться. Ее голова на длинной шее хлестала по земле, как свин- чатки на конце кнута; надкушенный лилово-синий язык вывалился из оскаленного рта, но, видно, какая-то внут- ренпяя боль была еще сильней, и лошадь не чувствова- ла ничего, кроме нее. — Голову ей держите! Голову! Не подходи, убьет!.. Жеребенка прогоните!.. — кричали вокруг. Стройного, легкого молочничка, кружившего возле матки, загнали в телятник. Лошадь в последний раз вытянулась каждым муску- лом и замерла... Это мгновенное, словно вспышка, воспоминание как- то смяло Сашку. Он шагнул к матери и едва слышно повторил укоризненные слова бабушки Лопаты: — Что же это, маманя? — Слышь, сынок! — позвала она. — Помру, как жить-то будешь? — К а к все... — ответил он. Мать усмехнулась горько и ласково. — А ты знаешь, как все-то живут, сморчок? По неписанному закону деревни осиротевшего Сашку взял на свое попечение «мир». На трудодни в колхозе выпадало тогда негусто, и его определили в пастухи, ко- торые имели гарантированный заработок и харчевались в каждой избе поочередно. С Федей-Чертом Сашка не ужился. Д л я старух Фе- дя был божьим человеком. Д ля ребятишек — забавным дурачком, но Сашка-то уж знал, что это просто хитрый и жадный лентяй. Его не могло обмануть ни то, что Фе- дя пил из дождевой лужи, ни то, что раны на своем теле врачевал, привязывая к ним жабу, ни то, что не умывал- ся ни зимой, ни летом. Сашка говорил ему: — Я жр а ть при тебе брезгую.