b000002141

облачился в городскую пижаму, когда участковый застенчиво поскребся к нему в окно. — Выдь на минутку, Григорий Иваныч. — Да ты заходи сам,— пригласил Репкин. — А кто у тебя?- — Никого. Свои только. — Нет, ты лучше выдь. Покурим на завалинке,— подумав, ответил Анчуткин. Репкин вышел. Они уселись, свернули по толстой цигарке крепчайшего самосада и задымили. Анчуткин молчал. Свет месяца лег на крыши изб, протянулся стальной полос- кой по колодезному журавлю, качнулся в пруду, потревожен- ном всплеском рыбы, и где-то на дальнем конце села стал, должно быть, виною припевки, отчетливо прозвучавшей в ти- шине вечера: Э-х, миленок, черны очи, Погоди меня ласкать! Очень светлы стали ночи - Могут люди увидать. — Ну? — спросил Репкин, когда докурили. Анчуткин кашлянул. Потом опять долго молчал, растирая в пальцах скользкий листок подорожника, понюхал его, бросил и сказал: — Ты уж, Григорий Иваныч, через свою самолюбие перешаг- ни. Сходи сам к Сашке Раздольнову. — Постой! — удивился Репкин.— Ничего не понимаю. Это кто ж такой? — Сашка-то? И Анчуткин, не великий мастак говорить, рассказал, как умел, про Сашку. — Сходи уж, Григорий Иваныч,— закончил он.— Это, зна- ешь, как-то того... когда сам председатель придет и на работу попросит. Сашка, он сразу на вершок вырастет. Я его знаю. — Что ж, работы в колхозе нет, что ли? — согласился Реп- кин.— Будет твой Сашка жеребят пасти? Можно и жеребят, все одно. Только уж ты сам к нему. С подходцем, знаешь... Так я в надежде, Григорий Иваныч? — Будь,— заверил его Репкин. Они попрощались. Дома Репкин достал свою записную книж- ку, занес в нее двенадцатый пункт и жирной дугой соединил его с третьим. Новый день должен был начаться через три часа. А Коля Анчуткин между тем шагал, сворачивая из прого- на в прогон, по улицам села, а кругом в садах и огородах, над- 34