b000002140

«Да ты, — говорю, — мой краян ец. У меня жинка с Лашкивки». «А как ее звать?» «Санда Тодоровна». «Сорохан?» «Она». Как кинется на меня тот человек и ну целовать, и ну плакать... Я думал, порченый какой, толкнул его, а он и говорит: «Неужели, сынку, твое сердце не чует? Ведь я Тодор Сорохан , твоей жинке батька». Тут и я заплакал. «Что же мы, батька, будем делать?» «А что, — говорит. — Утро, пора и снидать ». Шесть недель кормил он меня на свои гроши, а потом нанялся я за сходную цену к фермарю Мандрику на два года. Просил у него грошей вперед. «У меня, — говорю, — батька грыжей мается, надо доктору платить». Башкой только покрутил. «Подождет батькина грыжа. Другие с ней до ста лет живут». Так и не пришлось поправить батьку. Сожгли его и даже праху не дали. Дюже плакал я, что не осталось батькиной могилы. Страшно это. Был человек и вдруг — фук! — нет ничегошеньки... Федчук умолк. Было слышно, как бьются о берег мелкие торопливые волны, стучат голые ветви платанов, и эти звуки ясно да­ вали почувствовать, какая глубокая тишина стояла не­ сколько секунд у костра. — Когда же ты капиталистом-то был? — подозритель­ но спросил Гриша. 3 — Это особая история, — вяло откликнулся Федчук. — Насмотрелся я там на их вольготную жизнь, — про­ должал он, постепенно воодушевляясь, — и захотелось мне самому стать капиталистом. — А, б-бодай тебя! — выругался Ананий. — От Мандрика ушел я с грошами. Невеликие, конеч­ но, гроши, но все же капитал! Задумал скупать на озерах у рыбаков рыбу, возить ее в городе по домам и иметь от