b000002140

рового ландшафта нашего владимирского карста, с его бездонными, в глубине темными воронками, с глухими тропами, пробитыми в их темных зарослях... Пусть же на страницах Трудов нашего Общества, где появились впервые и, увы, в последний раз твои строки, посвященные родному уголку, вечной будет па­ мять о тебе, твоей любви к природе родины, о твоей светлой личности, наш дорогой товарищ и друг. Об умерших плохо не говорят. Но я с доверием чи­ тал эти строки, потому что рисунок акварелью как бы - удостоверял их искренность и правдивость. — Ирина Васильевна, милая! — воскликнул я. — Нет ли у вас еще каких-нибудь записок вашего брата? — Да как же, должны быть. Помнится, папа собирал его письма с фронта, нумеровал и складывал у себя. — Где же они теперь? — Должно быть, на чердаке. Там много всякой бу­ маги. О, эти чердаки старых домов, хранилища отслужив­ ших вещей — немые и красноречивые свидетели канув­ шей в прошлое жизни! В пыли, паутине и мраке лежит там хлам поры молодости наших бабушек и дедушек: истлевший зонтик с шелковым витым шнурком на ручке, облупившиеся ризы икон, сплющенная соломенная шля­ па, ржавые обручи кадок, потравленные мышами книги... С невольной грустью подумаешь о той прошедшей жиз­ ни, полной своих радостей и печалей. Я в тот же день поднялся на чердак ладыгинского дома, но там, под крышей, стоял такой крутой, желез­ ный холод, так холодна была крышка сундука с бума­ гами, холодны сами связки бумаг и холодна пыль, под­ нявшаяся с них, что у меня моментально скрючились пальцы и ледяной обруч сдавил сердце. Пришлось отложить чердачные раскопки до теплых дней. Летом я ходил пешком по Владимирскому краю. Хо­ дил как будто без цели — с посошком и котомкой, — по, конечно, была у меня цель, продуманная и выстраданная. Давно я собирался в это странническое путешествие, но есть один вопрос, опасный для всякого дела. Иногда он может привести к такому выводу, что все равно помрем и жизнь поэтому есть не что иное, как прах или дым.