b000002139

лями, с чистым сиянием голубого небесного купола, с ост­ рым блеском соломенных ометов в полях. Даже неопытному глазу было видно, как редки эти ометы, и Василий Ва­ сильевич, выйдя проводить Митю и Азу за гумно, сказал, всматриваясь в пустынную ширь полей: — Остудили мы землю, изодрали, искалечили. Не удо­ брена, не ухожена. За три года, что воюем, сюда и птичка с... не летала. Было это сказано с такой горькой жалостью к земле, какая может быть только у человека, живущего землею, и крепкое словцо в выражении этого чувства было так есте­ ственно, что совсем не резануло слух. С гумна было видно далеко окрест. Сквозь толчею зо­ лотистой изморози в воздухе на горизонте проступали вы­ сокие песчаные обрывы берегов Оки, до которой отсюда было километров тридцать. Постояли, помолчали, вдыхая полной грудью колючую предзимнюю свежесть, и разо­ шлись. Василий Васильевич оглядывался, махал рукавицей, потом крикнул что-то, прежде чем свернуть за сараи, но слов его уже нельзя было разобрать. — Живи, Василич! — ответил ему Митя. XXIV В цепи воспоминаний тот день как бы стоял на грани былого и настоящего. За ним начиналась череда дней и со­ бытий, приведших Митю на ту опушку соснового бора, где, зачарованный минутой тишины, лежал он в окопчике, глядя на скупую россыпь звезд июльской ночи. Когда его уже призвали в армию, остригли наголо и он, дожидаясь отправки на фронт, все еще продолжал ходить в школу, чтобы продлить ставшую вдруг такой привычно- близкой школьную жизнь, в класс однажды вошел Фюзис, зелено-серый с воскресного похмелья, и, глядя через слезу на стриженые головы своих питомцев, держал длинную речь. — Вы еще придете ко мне доучиваться после войны, — сказал он между прочим. Его слушали с насмешливо-снисходительными улыбка­ ми. То ли по молодости, с которой смерть кажется такой 60