b000002139

и сизовея, она кричала на меня, когда я вышел к ко­ лодцу : — У, бесстыжие глаза твои! Наследства захотел! Пош- то к попадье ластишься? Пошто увиваешься? За ней наша Зинка два года ходит, а тебя мы раньше не видали, не знавали. Ты б горшки из-под нее повыливал, а посля бы уж ластился, бесстыжая твоя харя... — Мама, перестаньте... Мама, стыдно... — унимала рас­ ходившуюся старуху дочь Зинаида. Эта девушка лет двадцати шести, маленькая, белобры­ сая и жилистая, несла на себе всю тяжелую работу по хо­ зяйству и, несмотря на свою зрелую молодость, уже теряла женственные формы — руки были велики, плечи прямы, ягодицы и ноги мускулисты, как у спринтера. Каждый вечер она надевала нарядное платье и дожидалась на бе­ регу катера. Белый, стройный, сверкая стеклами салонов, он набежит сверху, из города, никто не сойдет на глухой пристани, команда скользко пошутит с Зинаидой — и че­ рез пять минут все это, как видение, растает в речных ту­ манах. Меня стало тяготить одиночество в этой деревушке. Почему-то настойчиво рисовалась мне она зимней ночью, когда к стогам на ее задах приходят зайцы, гукают на мо­ розе стволы деревьев, а человек в избе спит глухо, перво­ бытно, долго. Я все чаще стал уходить в соседнее село к знакомому кузнецу Пояркову, у которого живал раньше три года подряд. Завидев меня, кузнец хохотал, как филин: — У-ха-ха-ха! Идешь! Ну, иди изливайся! Я тебя пой­ му, я тебя утешу. Мы шли с ним ловить осторожных лещей-черемушни- ков; он надевал выкрашенный масляной зеленой краской плащ, брал длинное зеленое удилище с зеленой леской и зеленым поплавком и когда бесшумно вылезал из куста на берег, то был похож на какого-то лесного духа, который только замрет и тут же сольется с травой, кустами, обо­ мшелыми пнями, болотными кочками. Иногда я оставался у него ночевать. Мы сидели на крыльце, а где-то далеко-далеко, в поемных болотцах, надрывались лягушки, и оттого, что они были так далеко, тишина приобретала пространство: чувствовалось, что тихо 252