b000002139

— Семеха, пойдем на кател лыбу плодавать. И они опять с раздражающим упрямством понесли на своей косноязычной лопотне. У Елисеевых я покупал молоко, угли, картофель, лук, и, хотя цена за все была живодерная, овощи оказывались наполовину гнилые, молоко снятым, а угли такими мелки­ ми, что наглухо забивали мой маленький самовар. Но ко­ гда я отважился попенять на это старухе Елисеевой, она с полным сознанием моей зависимости от них сказала, поджимая губы: — А мы не неволим тебя, золотой. Не нравится — не бери. Куда мне было податься? В деревне не было ни одного колхозника. Из семи уцелевших изб три были заброшены совсем, стояли со слепыми окнами, другие уже занялись зеленым мохом, лес, из года в год подбираясь к деревне, хватал корнями огороды и гумна, и только на елисеев­ ском дворе с утра до вечера шла мелкая крохоборческая возня. За кустами сирени, за маленькими окошками дожи­ вала свой век старая, разбитая параличом попадья. Я за­ шел к ней в холодный солнечный день — лежит под лоскутным одеялом, сухая и плоская, как дощечка, с за­ павшим ртом, с восковым носиком, но видит и слышит отлично. — Что одет-то больно тепло, не по маю? — спросила, едва я вошел. — Утром заморозок выпал. — Раньше этого не бывало. — Темно у тебя. Хочешь, я под окнами сирень про­ режу, светлей будет, — предложил ей. — Не надо. В могиле, чай, тоже темно. Привыкаю. Мне бы вот только до новой зимы управиться... Зимой болю вся, страдаю. Я все-таки раздобыл старенький, ржавый секатор, отмо­ чил его в керосине и проредил кусты сирени под окнами попадьи. Но когда зашел к ней на другой день, она ничего не сказала — не заметила или отнеслась к этому безразлично. Зато нежданно-негаданно я вызвал этим поступком кли­ кушеский гнев старухи Елисеевой. Надувая жилистое горло 251