b000002139

— В квартире, слишком унавоженной бытом, выра­ стают фикусы, — повторял он ходячую фразу и не имел ничего, кроме этих рисунков, одного стула и узкой склад­ ной койки из бамбука. Расставшись утром на Арбате, они вновь возвращались в эту комнату — он из медицинского института, она из консерватории. Иногда она оставалась там ночевать, и, прежде чем лечь спать, они шли ужинать в маленькое кафе, где пахло сдобным тестом и молотыми кофейными зернами. Их обслуживала высокая молодая испанка Ма­ рия, особенно вежливо улыбавшаяся ему. — N 0 разагап! — приветствовал он ее, входя. И Мария отвечала улыбкой, поднимая маленький смуг­ лый кулачок. Однажды в полушутку, в полусерьез было брошено не­ сколько слов ревности. — А х , — с досадой сказал он. — Просто она уважает меня за то, что я воевал на Карельском перешейке. Хорошо помнит войну у себя в Испании и уважает всех, кто воевал против фашистов. Она долго всматривалась в его лицо, потом судорожно передернула плечами. — Подумать только! Ведь тебя могли убить! — Меня еще сто раз могут убить, — сказал он. Да, в Москве уже зима. Чистое белое утро встречает самолет в Быкове; пассажиры поднимают воротники и, разминая отвыкшие от земли ноги, нетвердой походкой идут к зданию аэропорта. Снег лежит на его крыше, виснет на ветках молодых тополей; воздух игольчато пахнет морозом. Чтобы не тратить зря время в Москве, она наскоро завт­ ракает тут же, в буфете аэропорта. Потом электричка уво- зит ее в Москву. Там по пути с одного вокзала на другой она заходит в цветочный магазин и покупает, не выбирая, то, что есть. Обычно это астры, а на сей раз не­ сколько мелких, уже сморщившихся гладиолусов. — Получше заверните в бумагу, — просит она. Он не любил эти цветы, говоря, что они кажутся ему сделанными из семги. Он даже не знал их названия. 237