b000002139

Когда объявляется посадка, он платит по счету, подает ей у гардероба пальто и с полупоклоном пропускает впе­ ред возле каждой двери. У него грустные глаза и грустная улыбка. Он долго следит за тем, как самолет выруливает на стартовую до­ рожку, набирает высоту и скрывается в облачной дымке. По летному полю кружит жесткий режущий ветер. В самолете она спит. Выпитый коньяк помогает ей уснуть, и на остановках — в Свердловске, в Казани — она опять пьет его, потому что во сне лучше переносит полет. Однажды она просыпается и, отодвинув занавеску, долго смотрит в маленький прямоугольник окна. Там — прозрачно-стылая пустота ночи, сверкающий холод, глад­ кое, мерцающее в лунном свете крыло самолета. Хочется дико кричать от ощущения этого бесконечного холодного пространства, и она, откинувшись на спинку кресла, плот­ но закрывает глаза. Но сна уже нет. Мыслит она, как ребе­ нок, дикарь или писатель, образами, и, думая теперь о цели своего полета, видит заснеженные московские ули­ цы, снег на деревьях, снег на крышах, снег на воротниках прохожих. Он любил снег, находя в нем множество оттенков, и го­ ворил, что беден тот, кто видит снег только белым, небо голубым, а траву зеленой. Однажды она ненароком под­ глядела, как он, присев на корточки, гладил ладонью снег, точно мягкую шкуру большого зверя. Стояла серенькая зима с медленными снегопадами, с пушистыми шапками на столбах и тумбах, с вороньей и галочьей суетней в старых липах. По утрам долго дер­ жались сумерки. В арбатских переулках они были совер­ шенно особенные — спокойные, туманные, подкрашенные блеклой желтизной фонарей и, по его уверениям, отлича­ лись от сумерек всех других районов Москвы. Они пахли нетронутым снегом, их не оглашали резкие звуки большо­ го города, в их туманной мгле старомодная дама каждое утро прогуливала любимую собачку, и вид домов с облу­ пившимися фасадами вызывал смутное ощущение прошло­ го века. Временами начинало казаться, что из-за угла вот- 235