b000002139

— Фе! Ну что вы щекочете меня бородой Льва Тол­ стого! Лев Толстой часто дразнил окружающих своими высказываниями, как Афанасий Иванович Пульхерию Ивановну: «Возьму ружье, саблю, козацкую пику и пойду воевать с турками...» — Прозу-то нынче, братцы, стали из фанеры выпили­ вать: и плоско, и сухо, и дешево, — прожевывая сардин­ ку, изрекал некто с круглым животиком, отличавшийся умением сказать что-нибудь такое, что превращало весь предыдущий спор в галиматью. Удавалось это ему потому, что споры эти были кипят­ ком, который ничего не варил. Спорили люди, ничего сами не сделавшие в искусстве, спорили, не слушая друг друга, спорили, не отстаивая какие-то свои продуманные убежде­ ния и не отвергая или признавая какие-то идеологии и программы, а просто вывертывали напоказ багажишки своих вкусов, эрудиций и мыслей. Только однажды появился у нас писатель с известным именем и несомненным талантом, но никто не обратил на него внимания, потому что он не спорил. Признаться, до сих пор при слове «писатель» в моем воображении прежде всего возникали власы и бороды литературных корифеев девятнадцатого века, а уж потом смутно рисовался облик нынешнего, живого писателя — эдакого импозантного муж­ чины средних лет в отличном костюме, роскошных санда­ летах и с лицом, одухотворенным мощным презрением к мелочам повседневной жизни. Этот же был молод, одет в магазине готового платья и без всяких признаков мощного презрения. Вместо этого в глазах у него было выражение какой-то усталой грусти, и все лицо, уже немного обрюзг­ шее, казалось исполненным чрезвычайной привлекатель­ ности. Он стоял у окна, под открытой форточкой, где воздух был свежей. И вдруг оттуда, из мартовской сини, из золота первоначальной весны донесся ликующий петушиный крик. Это было так неожиданно здесь, почти в центре Москвы, что писатель вздрогнул и растерянно оглянулся по сторо­ нам. Никто, кроме него и меня, не обратил внимания на этот крик, и, встретившись взглядами, мы понимающе улыбнулись друг другу. — Весна, — сказал я. 14 * 211