b000002139

меха и дорогие антикварные вещи, а дочь выходит замуж, как раньше говорилось, не по любви, а по расчету, — если знать все это, то сидеть с ними за одним столом и не раз­ дражаться просто немыслимо. Когда дочь была маленькой, я очень любил ее и звал Машенькой. По-настоящему ее, видите ли, зовут Ингой, но я терпеть не могу этого гнусавого имени. Теперь и следа не осталось от моей Машеньки — мягкого, ласкового, игри­ вого котенка. Как-то проглядел я, когда надела она эти короткие черные брючки, этот узкий красный свитер, когда вдруг появилась в доме пестрая банда Аликов, Эдиков, Эриков, с джазовыми пластинками, и моя Машенька стала говорить со мной примерно так: — Старик! Тебе не нужно полнеть. Толстая рожа — харя обывателя. Смуглота, тени под глазами, блестящий взгляд — вот что современно, дорогой мой. А однажды, войдя неожиданно в комнату, я слышал, как она сказала молодому человеку в красных носках: — Оба мы свободные, вольные, ни к чему не привя­ занные. Давай возьмем нашу машину и будем носиться по дорогам. А потом Алики и Эдики исчезли — кончили школу, и одни, по слухам, поступили в институты, другие стали работать, третьи служили в армии. А в доме у нас стали появляться какие-то подержанные личности, которые мно­ го ели, много курили и еще больше болтали. Помню, однаж­ ды в комнату вкатился маленький лысеющий крепыш, огляделся, засмеялся и сказал Инге: — В салончик играете, мадонна? И это действительно было время, когда она тащила в дом без разбора всех, кто мог пошло поболтать или ами- кошонски посплетничать об искусстве. — Видели вы,— распинался со страстным придыханием немолодой уже человек в голубом костюме, — видели вы, как в неверном свете утра пепельницу переполняют окурки сигарет, кроваво перепачканные губной помадой? — А х , как много у нас литературы от литературы, осо­ бенно в стихах, — ломалась очень миленькая девица с на­ крашенным ротиком. А в углу кто-то волосатый, в перхоти, орал так, что тоненько звенела хрустальная ваза на серванте: 210