b000002139

Несколько минут они молча смотрели вдаль, где Вол­ га уже полнела и ширилась, переходя в Рыбинское море, и слишком раздольно-прекрасен был этот сине-серый про­ стор, слишком разбойно весел был гулявший над ним ветер, чтобы долго предаваться мрачным мыслям. — Еще мне очень запомнился пушкинский вечер в школе, — с улыбкой сказала Антонина, — потому что тогда, — она покосилась на дочерей и понизила голос, — я получила первое признание в любви. — Да ну! — подхватил Данилов. — Честное слово! Я пела на этом вечере «Буря мглою...» Помню, сцена была украшена гирляндами из ело­ вых веток, и они с мороза пахли... Ну, знаешь, как пахнет ель с мороза. И вот когда я кончила петь и ушла за ку­ лисы, Володя Минаев сунул мне там в руку записочку. Я бросила ее, но он поднял и опять подал мне. Чтобы ни­ кто не обратил на нас внимания, мне пришлось взять записочку. Потом я убежала в наш класс и там, не зажи­ гая огня, у окна, куда светили уличные фонари, прочита­ ла ее. И знаешь, что там было? «Я не зову тебя в мой дом, приди в мое бесконечное одиночество, любовь моя». Теперь-то я уж знаю, что это украдено у Рабиндраната Та­ гора, но тогда Володя в ореоле этих слов показался мне таким зрелым, и вообще от них пахнуло на меня чем-то таким запретно взрослым, что смутило на многие годы. * Потом до самого выпуска из школы мы не обмолвились ни единым словом и только жгуче краснели, когда встре­ чались взглядами. — Он ведь тоже погиб, ты, наверно, знаешь, — сказал Данилов. — Н-нет, — медленно, через силу проговорила Анто­ нина. — Я ничего не знаю. Неужели и он? — Да, в сорок третьем, — ответил Данилов, уже жа­ лея, что опять навел разговор на эту печальную тему. — Я был после войны у его матери, она показала мне Воло­ дины письма, книги, дневники, гербарии... Талантливый был мальчик. В школе мы не дружили, но вот я провел целый день в его комнате и точно нашел друга. В днев­ никах он писал о школе, о рыбалке, о нашем городе, и я как-то по-новому увидел этот маленький мир, который в силу привычки давно уже перестал замечать... Он умер 200