b000002139

— Это верно, я гордый. И оба умолкают. Снова л иш ь скрип телеги да непре­ рывное, наполняющее весь ночной воздух свиристение куз­ нечиков. Деревеньку — в один ряд домов, с часовней и кирпич­ ными кладовыми — с трех сторон окружали ржи и выпа­ сы, а с четвертой — подпирал редкий, но могучий, сухой и солнечный бор. Тихой музыкой слышался в ветреную погоду его шум; что-то непривычно возвышающее цып­ лячью Митину душонку было в прямизне высоченных со­ сен, в вековой невозмутимости тишины и покоя бора. Он никогда не кричал, не бегал там, стараясь держаться поближе к маме, и она спрашивала: — Боишься? — Н-нет, — смущенно отвечал он, не понимая, что такое творится с ним. Он любил бывать в бору только с мамой, чувствуя ка­ кое-то счастливое единение с ней, точно весь вливался в ее душистую теплую грудь. Никогда не забудет он, как схватила она его, когда он упал с воза сена, и отчаянно плакала, ощупывая его голову, руки, ноги, и он тоже плакал — не от боли и стра­ ха, а от жалости к ней, такой неутешно несчастной в эту минуту. Но если в бору Митя бывал только с мамой, то сама деревня и вся ее округа были открыты ему деревенскими мальчишками. Из них он помнил приземистого, кривоно­ гого Толянку, ловкого во всех играх и удачливого во всех мальчишеских промыслах. Помнил босоногую, рваную, не­ мытую ораву ребят вдовы Натальи, но все они слились у него в одно курносое сопливое лицо, и только Игнаша — тоненький большеголовый мальчик, спокойный, добрый и справедливый, — выделялся как-то особо. Вот, пожалуй, и все. Вставал Митя вместе с пастухом. Этот маленький ко­ рявый мужичок в лаптях и в каких-то словно нарочно рва­ ных и трепаных лохмотьях удивительно хорошо играл на рожке. И навсегда в Митином представлении туманный де­ ревенский рассвет соединился с этой чистой песней рожка, со сказкой о тростниковой дудочке, заговорившей челове­ ческим голосом, хотя пастуший рожок тех мест — вовсе 15